Данная рубрика посвящена всем наиболее важным и интересным отечественным и зарубежным новостям, касающимся любых аспектов (в т.ч. в культуре, науке и социуме) фантастики и фантастической литературы, а также ее авторов и читателей.
Здесь ежедневно вы сможете находить свежую и актуальную информацию о встречах, конвентах, номинациях, премиях и наградах, фэндоме; о новых книгах и проектах; о каких-либо подробностях жизни и творчества писателей, издателей, художников, критиков, переводчиков — которые так или иначе связаны с научной фантастикой, фэнтези, хоррором и магическим реализмом; о юбилейных датах, радостных и печальных событиях.
Добрый день, коллеги, друзья, жители ФанЛаба, вашему вниманию предлагается перевод книги Сони Грин "The Private Life of H. P. Lovecraft" (https://fantlab.ru/work708888).
Сразу оговорюсь, что перевод выполнен с издания на французском языке. Потому что данную книгу на языке оригинала, которую можно назвать брошюркой, я так и не смог найти и скачать в электронном виде, а покупать печатную версию, которая стоит как космолёт, меня жаба задавила) Но если кто-нибудь когда-нибудь будет держать в руках оригинальное издание, сделаем перевод и с него.
Возможно, что те, кто читал биографии Лавкрафта за авторством Л. С. де Кампа, С.Т. Джоши, Г. Елисеева или работу Мишеля Уэльбека, не обнаружат в книге Сони Грин для себя ничего нового, однако, я считаю, что всё, что касается жизни и творчества Г.Ф.Л. должно быть переведено на русский язык.
Частная жизнь Г. Ф. Лавкрафта (часть 1)
Соня Грин
Говард Филлипс Лавкрафт родился 20 августа 1890 года в Провиденсе, штат Род-Айленд. Его отец, Уинфилд Скотт Лавкрафт, работал торговым представителем ювелирной компании «Горхэм». Мать, Сьюзан Филлипс, была дочерью Уиппла Филлипса, родившегося и выросшего в Род-Айленде. Мистеру Филлипсу принадлежала значительная доля недвижимого имущества в Провиденсе и его окрестностях, и в те годы он был очень успешным человеком.
После рождения Сьюзи, второй дочери мистера Филлипса, на свет появился мальчик, который умер в младенчестве, и таким образом в семье Филлипсов не осталось наследников мужского пола [Примечание С.Т. Джоши: Эдвин Э. Филипс, умер в 1918 году в возрасте 60 лет, а не в младенчестве]. Из трёх дочерей старшая, Лилиан, вышла замуж за доктора Франклина Кларка, который умер, когда Говард был ещё маленьким мальчиком [Примечание С.Т. Джоши: доктор Кларк умер 26 апреля 1915 года]. Самая младшая, Энни, вышла замуж за мистера Гэмвелла, бывшего издателя и владельца «Кембридж Трибьюн».
Говард однажды сказал мне, что Филиппсы происходили из древнего аристократического образованного и культурного рода, среди его предков были судьи, священники, меценаты и профессора. Один из его предков был морским офицером и участвовал в Американской революции, а другой – находился среди подписавших Декларацию независимости [Примечание С.Т. Джоши: Стивен Хопкинс, губернатор Род-Айленда, находился в родстве с Г.Ф. Лавкрафтом через Уиппла Филлипса]. Морского офицера, прямым потомком которого являлся Говард Лавкрафт, звали Абрахам Уиппл, его портрет точно иллюстрирует, как мог бы выглядеть Говард в 1775 году. Говард однажды показал мне рассказ о своём предке в одной из своих книг, название которой я не могу вспомнить. Я пыталась найти о нём информацию в библиотеке на 5-й Авеню. Единственный след, который мне удалось обнаружить – первый том словаря американских биографий. «Абрахам Уиппл, участник Американской революции, морской офицер, родился в Провиденсе, Род-Айленд, 16 сентября 1733 года» и т.д. Дед Говарда происходил от этого предка, отсюда же и его имя Уиппл. Бабушка Говарда была двоюродной сестрой мистера Филлипса. Когда «дедуля» и «бабуля» (как их называл Говард) умерли, всё, что осталось от их наследства, было доверено семейному нотариусу.
Во время нашей свадьбы Говард сказал мне, что у них осталось около 20 тысяч долларов, и это всё, что у них есть до конца жизни, у него и двух его тётки. Его кузен, Филлипс Гэмвелл, умер за несколько лет до того, как я встретила Говарда [Примечание С.Т. Джоши: Ф. Гэмвелл умер 31 декабря 1916 года].
Дом Филлипсов в Провиденсе представлял большое двухэтажное здание, находившееся в самом центре Энджелл-стрит. Когда им пришлось продать его, дом превратился в медицинское учреждение. Они продали этот пятнадцатикомнатный особняк, потому что их доходы резко снижались, и вместе с несколькими слугами, переехали в дом № 598 по Энджелл-стрит.
Однажды Говард сказал, что, несмотря на свой юный возраст в то время, он сильно сожалел о продаже дома, и в течение многих месяцев ходил к нему каждый день и сидел на ступеньках крыльца. Ведь это был его дом!
Во время моих поездок в Провиденс перед нашей свадьбой миссис Гэмвелл и Говард повели меня посмотреть старый семейный дом, с его красивыми и обширными лужайками, большими хозяйственными постройками и конюшней (это было до того, как дом был перестроен в современное здание), а к трём фасадам вплотную приткнулись соседствующие дома. С выражением великого сожаления и уязвлённой гордости миссис Гэмвелл показала мне кольцо для привязи лошадей, и с нежностью положила на него руку. Наступил вечер, и я уже не могла отчётливо видеть её лицо, но когда она повернула голову, мне показалось, что слёзы выступили на её глазах.
Говард часто рассказывал мне, как в Рождество слуг приглашали в «гостиную», и они вместе с семьёй пели рождественские колядки, а потом дедушка Филипс дарил каждому из них конверт с щедрым чеком в подарок. «Как я был счастлив на этих семейных сборищах! Присутствовали повар, садовник, который также был кучером, горничная и конюх». Дедушка жал им руки и желал счастливого Рождества. Всё происходило, когда Говард был маленьким ребёнком. Вот такая у него была отличная память!
Со временем Говард привык к маленькому пятикомнатному домику на Энджелл-стрит. Он жил в нём, пока не женился, и со временем Говард полюбил его. Когда он стал мужчиной, то чувствовал к дому даже более глубокую привязанность и назвал № 598 «благословенным жилищем».
Однажды он показал мне вышивку, которую в конце прошлого века принято было делать молодым девушкам из хорошего общества.
В те времена среди матерей также было модно изготавливать «приданное» для своих дочерей ещё до их рождения, и когда жена Уинфилда Скотта Лавкрафта ждала первенца, она надеялась, что это будет девочка; но сохранила приданное даже после рождения мальчика. Таким образом, «приданное» продолжало постепенно формироваться, чтобы в один прекрасный день его можно было передать жене Говарда. В возрасте трёх лет причёска Говарда состояла из белокурых локонов, которой гордилась бы любая маленькая девочка. Они сохранили эти кудри. Говард показывал мне остриженные локоны. Он ходил с длинными волосами до шести лет. Но затем Говард запротестовал и добился, чтобы их остригли, мать отвела его в парикмахерскую и горько плакала, пока «безжалостные» ножницы отделяли волосы от его головы. Видя белокурые локоны и бездонные карие глаза, прохожие останавливались, чтобы полюбоваться этим прекрасным ребёнком. Он показал мне фотографию в возрасте трёх лет и сказал: «Посмотри, какой я был и такой стал теперь...». Все эти фотографии маленького мальчика показывают открытого и симпатичного ребёнка. Он считал, что на формирование его весьма своеобразной физиономии повлияли два происшествия: первое, когда он был пятнадцатилетним или шестнадцатилетним подростком, гоняясь с товарищем на велосипедах, он упал и сломал нос; второе, связано со всеми теми ночами, которые он провёл, глядя на звёзды в телескоп, когда был увлечён астрономией. Я приняла и то и другое за свидетельство тонкого юмора Говарда.
Говард и его локоны
Говард был очень похож на свою мать. У всех членов его семьи имелся массивный, с выступающей вперёд челюстью подбородок. Даже у женщин, хотя и меньшего размера. И у них у всех была эта чрезвычайно тонкая верхняя губа.
Семья Лавкрафтов 1891 г.
Достигнув определённого возраста, Говард не учился в школе, куда обычно отправляли детей. Мать научила его читать и писать, а когда пришло время отправить его в частную школу, он уже знал всё, что было нужно. Так как у него отсутствовала крепкая конституция и здоровье, он не присоединялся к другим детям в их играх. Данный факт, как никакой другой, я считаю, ответственен за замыкание ребёнка в своём мире. Обладая преждевременным для своего возраста интеллектом, и чрезвычайно чувствительной и творческой натурой, и отсутствием компаньонов, он обратился к книгам, которые обычно читают в гораздо более позднем возрасте.
Даже в те времена, как он говорил мне, у него имелась страсть к таинственными историями. Эдгар Аллан По очаровал его. «Убийство на улице Морг» стало его любимым (по крайней мере, в ту пору его детства) произведением. У его деда была библиотека, состоящая из более чем двух тысяч книг, когда они жили в большом доме на Энджелл-Стрит, но после смерти «дедули», когда они переехали в 598, им пришлось продать много книг, потому что для них не было места.
Из-за сильных нервных расстройств его пришлось забрать из школы и нанять для него наставника. Через несколько лет, когда нервные проблемы разрешились, он вернулся в школу. Но, похоже, университет стал бы для него мучением. Однако, как мне кажется, его знания были гораздо более глубокими, чем у большинства студентов.
Он стал заядлым читателем и прекрасно разбирался в любой теоретической или абстрактной теме. Более того, его знания настолько превосходили знания других студентов, что его письма ко многим журналистам-любителям, с которыми он переписывался, становились настоящей энциклопедией знаний на все возможные темы. Фактически, эти письма побуждали многих писателей-любителей встать на путь литературы. Одно из них было включено в учебник для 7-го класса, издателем МакМилланом [Примечание С.Т. Джоши: Выдержка из письма к Морису Мо, была напечатана в «Junior Literature», Нью-Йорк, МакМиллан, 1930, 1935.].
По мере того, как он становился старше, развивался его страстный интерес к очень старым домам. В Провиденсе жил молодой художник, чьи рисунки старых домов регулярно появлялись в любимой газете Говарда. По-моему, это был «Провиденский вестник». Каждый раз, когда один из этих рисунков опубликовался, он отправлялся на поиски оригинала и исследовал окрестности, в которых находился особняк. Это, в сочетании с его вкусом к таинственным историям, составляло ядро его вдохновения для рассказов ужасов, которые он сочинял. Его последние рассказы показывают художественную зрелость, с которой нельзя сравнить то, что он написал в ранние годы. Его любовь к странному и таинственному, по-моему, родилась из абсолютного одиночества.
Он никогда не интересовался собаками – «они мне нравятся, когда сидят на своих местах», – говорил Говард, – но он обожал лошадей; в то время как кошки были «людьми», представлявшими для него особый интерес. Я думаю, что он любил кошачьих братьев больше, чем человечество. На самом деле, я могу засвидетельствовать данное обстоятельство без преувеличения. Думаю, это факт, он ненавидел человечество. Однажды он сказал мне: «Гораздо важнее знать, кого ненавидишь, чем знать, кого любишь». И что лучше быть мёртвым, чем живым, а лучше всего было бы не рождаться. Хорошо бы остаться в этом счастливом состоянии небытия до рождения [Примечание С.Т. Джоши: афоризмы взяты из произведения «Ницшеанство и реализм». Примечание редактора: текст, составлен Соней Хафт Лавкрафт из отрывков писем ГФЛ.].
Недавно я прочла эссе Пола Кука «В память о Говарде Филлипсе Лавкрафте». Это действительно добротное исследование и восхваление жизни достойного человека, но, эссе содержит многие ложные представления о личной жизни Говарда Филлипса Лавкрафта, которые я хочу исправить; в частности, ошибочные представления о периоде с 1921 по 1932 год, о котором ни мистер Кук, ни кто-либо ещё ничего не знают. Существует также много неверных представлений или ошибочных наблюдений в воспоминаниях о Лавкрафте в Род-Айленде, в части историй о нём приведённой миссис Клиффорд Эдди, о которой я часто слышала, её упоминал Говард, но которую я никогда не встречала.
И поскольку они носят очень личный характер, то, извинившись перед мистером Куком и миссис Эдди, я восстанавливаю факты для всех, кто без злого умысла сбился с пути, не используя мои воспоминания о Говарде и непосредственные факты, опираясь лишь на слухи и догадки.
Первые инциденты его жизни, о которых мне рассказывал сам Говард, и о которых не так-то просто рассказать другим людям. И другие инциденты, о которых я расскажу по собственному опыту, пока я была его женой.
Именно по этим причинам и в соответствии с задумкой я расскажу подлинную историю личной жизни Говарда Филлипса Лавкрафта, и описания, которые вы найдёте на этих страницах, вероятно, будут отличаться, и являться гораздо более достоверными, чем в других биографиях.
На странице 14 своей прекрасной хвалебной речи мистер Кук взял на себя ответственность записать сказанное информаторами, которые злоупотребляли правдой: «Когда Лавкрафт жил в своей комнате на Клинтон-стрит в Бруклине, его жена в изобилии удовлетворяла его потребности». Когда мы с Говардом поженились, я приветствовал его как моего мужа в своём скромном, но уютном доме на Парксайд-авеню в Бруклине. Я считала его гением, и чтобы освободить его от ответственности, я сама вела домашнее хозяйство и все расходы. Его тётки, управлявшие семейным наследством, присылали ему 5 долларов в неделю на карманные расходы; хотя в этом не было особой необходимости, да и Говард не нуждался в большем, я же позаботилась о том, чтобы он получил всё, что я смогу заработать.
В течение нескольких лет, после того как я вышла замуж, я получала высокую зарплату руководителя в известном женском модном заведении на Пятой авеню. Моя зарплата приближалась к 10 000 долларов в год. Я оплачивала все расходы не только с момента нашего брака, я старалась обеспечить ему комфорт и удобство даже во время его пребывания в Провиденсе, снабжая его столькими марками, сколько ему было нужно для его объёмной почты, не только для писем, которые он отправлял мне, но и для всей его переписки с другими членами любительской прессы. И часто, на его день рождения или другие праздники, я посылала ему деньги под предлогом или оправданием, того, что не знаю, что ему купить, и он принимал эту «незначительную сумму», чтобы приобрести то, что ему больше всего хотелось, а мои комплименты и наилучшие пожелания сопровождали подарок, и так далее.
После замужества мне пришлось согласиться на хорошо оплачиваемую работу, но за пределами Нью-Йорка, и я предложила, что один из его друзей, может пожить с ним в нашей квартире, но его тётки считали, что, отправляясь раз в три-четыре недели за покупками для моего работодателя, нам лучше было бы найти студию, достаточно большую, чтобы я могла хранить свои вещи, и где Говард мог бы устроить свой книжный шкаф и мебель, которую он привёз из Провиденса. Он очень любил эти старинные вещи из своего дома в Род-Айленде. Так как не хватало места для моей современной мебели и его антиквариата (многие вещи были в плохом состоянии), за которые он цеплялся с болезненным упорством, чтобы угодить ему, я бы рассталась со своей самой ценной мебелью. Я продала её за смешную сумму, но это позволило ему жить, насколько это было возможно, в окружении привычной атмосферы. Поэтому мы решили поселиться на Клинтон-стрит, которую я оплачивала в меру своих возможностей. Я не только каждую неделю посылала ему чек, но и каждый раз, когда возвращалась в город, оставляла ему достаточно денег, чтобы Говарду не приходилось отказываться от еды или чего-либо ещё, в чём он нуждался.
Дом на Клинтон-стрит, Бруклин, фотография из муниципального архива Нью-Йорка
Когда я раскритиковала его десятилетнее пальто, он возразил, что его ещё вполне можно носить. Я ответила, что бедный старьёвщик живущий вниз по улице, нуждается в нём больше; поэтому мы отправились к модному портному, где я выбрала для него пальто, которое более соответствовало вкусам джентльмена, нежели старое. Я также настояла, чтобы он приобрёл новый костюм, который выглядел бы лучше, чем тот, который он носил. И перчатки, и прилично выглядевший бумажник, потому что мне не нравился его старомодный тонкий кошелёк для мелочи. Похоже, ему совсем не понравились эти перемены.
Он был очень осторожен и экономил деньги, которые я ему давала. Единственные деньги, которые он потратил на меня из тех, что заработал, – это средства, которые он получил за потерянную рукопись Гудини, которую Говард случайно оставил на вокзале, ожидая поезд, который отвёз нас в Нью-Йорк накануне нашей свадьбы. Именно я настояла на том, чтобы потратить только половину этих денег на обручальное кольцо, его щедрость возобладала, и Говард настоял на том, чтобы у будущей миссис Лавкрафт было самое красивое обручальное кольцо, инкрустированное бриллиантами, даже если его цена истощила все средства, которые он заработал на редактуре рукописи. Я считала покупку слишком дорогой и щедрой, но Говард уверил меня, что денег будет гораздо больше; увы, этого так и не произошло, за исключением крошечных чеков, которые он получал после публикации рассказов, не очень часто, в журнале «Виэрд Тэйлз».
Мне также жаль, что приходится упоминать о том, что его тётушки не пожелали зафрахтовать грузовик, чтобы отправить вещи Говарда из Провиденса. Поэтому я специально поехала с ним в Провиденс, чтобы помочь ему собрать вещи и привести все дела в порядок перед отъездом. И моими деньгами был оплачен его переезд в Нью-Йорк, включая его билет.
Можно сказать, что Говард снова стал человеком, не потому, что выковал себя в огне, а благодаря моему терпению и любящей заботе.
Если б в какой-то момент у него кончились деньги, я б об этом не узнала; но пока он был моим мужем, я следила за тем, чтобы его содержание обеспечивалось моими доходами. Из доходов от наследства, его тётки должны были присылать ему 15 долларов в неделю, но за то время, что я была с ним, они присылали ему только 5 долларов, да и то не регулярно.
Я отметила, что если они не захотят посылать ему вообще какие-либо средства, это не застигнет его врасплох, потому что я с удовольствием буду обеспечивать его до тех пор, пока он не будет в состоянии твёрдо стоять на ногах, и я была уверена, что однажды он будет зарабатывать больше, чем я. «Когда-нибудь ты вернёшь мне всё с процентами, я уверена». Это заявление нас обоих очень рассмешило.
Хотя однажды он сказал, что любит Нью-Йорк и что отныне он будет его «приёмным городом», вскоре я обнаружила, что Говард ненавидит его, особенно его «чужеземные орды». Когда я протестовала, и говорила, что я одна из них, он отвечал, что я «больше не имею ничего общего с этими полукровными ублюдками». «Теперь ты миссис Лавкрафт из дома 598 по Энджелл-Стрит, Провиденс, штат Род-Айленд».
Мистер Кук не упоминает о том, что у Говарда во время пребывания на Клинтон-Стрит была жена, которая зарабатывала деньги и очень заботилась о нём, возможно, потому что мистер Кук этого не знал, а Говард неохотно делился рассказами о собственной личной жизни. Но Мортон, Лавмэн, Белнап Лонг и его отец знали, что я помогаю Говарду всеми возможными способами, в том числе и перепечатыванием потерянной рукописи. Это не «публичная стенографистка» переписывала рукописные заметки Говарда для рукописи Гудини. Только я одна могла прочесть эти наполовину стёртые и перечёркнутые значки. Я медленно читала их, в то время как Говард набирал текст на позаимствованной в конторе Филадельфийского отеля пишущей машинке, за этим делом мы провели день и ночь, восстанавливая драгоценную рукопись, чтобы уложиться в установленные типографией сроки. Когда мы закончили, то были так утомлены и измучены, что не могло быть и разговоров о медовом месяце или о чём-то ещё. Но я бы ни за что на свете не подвела Говарда. Рукопись была опубликована вовремя.
В годы, предшествовавшие нашему браку, я делала всё, что мне заблагорассудится с собственными деньгами, и сама принимала решения. Когда Говард вошёл в мою жизнь, я полностью отошла от дел и переложила на него все бытовые вопросы и проблемы, даже не потрудившись снять или свести к минимуму некоторые из его комплексов. Даже когда дело касалось моих собственных денег, я не только советовалась с ним, но и пыталась заставить его почувствовать себя «главным».
Я хотела, чтобы он поехал со мной туда, где я должна была находиться, чтобы зарабатывать на жизнь, но он сказал, что ненавидит саму мысль жить в городе на Среднем Западе, и предпочитает остаться в Нью-Йорке, по крайней мере, там у него было несколько друзей (он ненавидел заводить новых друзей, но он был предан тем, кто у него был). Такое решение было принято в студии на Клинтон-стрит, которое поначалу ему, похоже, понравилось. Он восхищался старой и живописной частью Бруклина; когда он увидел толпы людей в метро, на улицах, в парках, то начал ненавидеть их, и очень страдал от своей злобы. Он говорил в основном о семитских народах. Он назвал их «крысомордые азиаты с маленькими глазками». Да и вообще все иностранцы для него были «ублюдками».
Однажды вечером, когда он и, я думаю, Мортон, Сэм Лавмэн и Рейнхарт Кляйнер ужинали в ресторане недалеко от Коламбия-Хайтс, туда вошла кучка крепких, шумных мужчин. Говард был настолько возмущён их грубым поведением, что воспоминание об этой встречи изобразил в рассказе «Кошмар в Ред-Хуке». Одной этой истории достаточно, чтобы проиллюстрировать его растущую ненависть к Нью-Йорку – ненависть, которая служила колыбелью его тоски по дорогому Провиденсу.
В большинстве книг о Лавкрафте никакие факты о нём, его отце или матери не скрываются, так почему бы не поведать грустную, но важную правду об отношении Говарда к евреям, чернокожим и иностранцам?
Он ненавидел всё новое и незнакомое; будь то одежда, город, лицо. И всё же, как только он привыкал к новизне, сначала принимал её с неохотой, а затем принимал полностью.
Я отлично помню тот день, когда отвела его к портному, как он протестовал по поводу нового пальто и шляпы, которые я уговорила его купить и носить. Он взглянул на себя в зеркало и запротестовал: «но, дорогая, это слишком стильно для «Дедули Теобальда», совсем не похоже на меня. Словно я один из этих модных денди». На что я ответила: «Не все мужчины, которые одеваются модно, обязательно являются денди».
Я уверена, что он был счастлив, когда пальто и новый костюм, купленные в тот день, были позже украдены. И он не избавился от своего старого костюма и пальто. К счастью, он снова мог их надеть.
Лавкрафт в шляпе и пальто, Бруклин, 1925 г.
Письмо тети Лиллиан, которое содержит рисунок волосатого ГФЛ, стоящего перед магазином одежды. Это намек на то, что у Говарда отняли одежду 5 мая 1925 года.
Деньги, которые я ему давала, он тратил в основном на книги, которые покупал для меня или своих друзей, плюс он давал из братского чувства товарищества собственные деньги издателям-любителям, которое присылали ему сладкоголосые письма. Он посылал им деньги, и никто ничего не знал об этой щедрости, кроме его, меня и получателя.
Говард рекомендовал одному из них отредактировать мою «Радугу» [фэнзин Сони Грин «The Rainbow»], но тот хранил рукопись в течение года, оправдываясь, что издатель не хочет её печатать. Редактор попросил меня в качестве особого одолжения выслать ему всю сумму, которую он возьмёт за работу, потому что его жена больна и ему нужны деньги на врача и лекарства. Я отправила деньги, но «Радугу» в конце концов, пришлось издавать в Бруклине. Говарду было так стыдно за этого человека, что он отказался, чтобы я написала, требуя вернуть мои деньги.
Лавкрафт никогда не был одаренным иллюстратором, но никогда не стеснялся снабжать свои рукописи небольшими зарисовками. Он рисовал планы реальных и воображаемых городов, изображал некоторых своих монстров, обычно перед тем как описать их на словах. Ниже небольшая подборка из примечательных рисунков Лавкрафта с ссылками на архив его наследия в Университете Брауна.
1 января 1925 года Лавкрафт переехал из бруклинской квартиры Сони Грин на 259 Парк Авеню в новое жилье на 169 Клинтон Стрит. Там его одежда была украдена (костюмы, пальто, чемодан и радиоприемник). В этом письме к своей тетке Лиллиан Д. Кларк Лавкрафт изобразил себя «одетым» лишь в длинную ниспадающую бороду.
17 апреля 1926 года Лавкрафт возвращается в Провиденс. В этом письме к Фрэнку Белнапу Лонгу Лавкрафт не только изобразил план жилища, но и описал каждую его стену.
В этом письме к Фрэнку Белнапу Лонгу Лавкрафт нарисовал свой герб, объединяющий линии Лавкрафта, Филлипса, Олгуда и Плейса. Наличествует и девиз – «Quae Amamus Tuemur» — «Защищать то, что нам дорого».
Лавкрафт со свое теткой Энни переехал в новую квартиру 15 мая 1933 года. Он пришел в восторг от этого старинного дома и писал о нем многим своим корреспондентам. Он нарисовал план квартиры в письме к Карлу Ф. Штрауху; другие версии были приложены в письмах к Дональду Уондри (31 мая 1933) и Альфреду Гальпину (24 июня 1933).
"Недавно я работал над одной вещью – картой Аркхема, дабы все отсылки в планируемых историях были согласованы" (письмо ГФЛ Дональду Уондри, 28 марта 1934)
В "Зове Ктулху" (1926) Лавкрафт описывает скульптуру, найденную у культистов на болотах Луизианы. Данный рисунок божества Лавкрафт отправил своему другу, Роберту Барлоу.
Э. Хоффман Прайс навестил Лавкрафта в июне-июле 1933. В этом письме Прайсу годом позже Лавкрафт изобразил несколько мест, которые они совместно посетили, включая "аптеку в которой они купили пиво".
В период с марта по декабрь 1936 Лавкрафт написал несколько писем своей соседке Мэриан Ф. Боннер. Наиболее частым объектом его внимания стали дворовые кошки, обитавшие между их домами и прозванные Лавкрафтом "Κοµπων ’Αιλουρων Τάξισ" – "Обществом Элегантных Кошек".
130 лет назад — 20 августа 1890 года в небольшом американском городе Провиденс, штат Род-Айленд, родился Говард Филлипс Лавкрафт.
Ниже я собрал немногочисленные фотографии Лавкрафта, которые разбросаны по сети Интернет и приводятся в англоязычных книгах.
Будущий отец ужаса в годовалом возрасте
Говард в 1892 году
Буквы он выучил в два года, в три научился читать, а в четыре уже писал.
Лавкрафт в возрасте 8-10 лет
Уиппл Филлипс, дед Лавкрафта
Уиппл Филлипс развлекал мальчика, выдумывая для него истории о привидениях и страшные сказки. Он рассказывал о «черных лесах, огромных пещерах, крылатых кошмарах… старых ведьмах с ужасными котлами и „низких завывающих стонах".
Говард Лавкрафт в 1915 г.
В 1907-м у Лавкрафта появился его первый фотоаппарат – «Брауни-2» за два доллара... Хотя он хранил этот аппарат всю свою жизнь и время от времени снимал им, а также портативным «Кодаком», который приобрел позже, он никогда не пробовал себя в более высоких формах фотографии.
Интересно было бы взглянуть на фотографии сделанные самим Г. Ф. Л., если они вообще сохранились?
Лавкрафт около дома, в котором прошло его детство, Провиденс, примерно 1919 г.
«Я по природе северянин – белоснежный громадный тевтонский убийца из скандинавских или северогерманских лесов – викинг-берсерк-убийца – хищнический грабитель кровей Генгиста и Горсы – покоритель кельтов и полукровок, основатель Империй – сын громов и арктических ветров, брат морозов и полярных сияний – пьющий кровь врагов из свежесобранных черепов…»
Страница рукописи рассказа "Тварь в подземелье" 1918 г.
Говард перед Епископальной церковью Святого Мартина, Провиденс, 1919 г.
Лавкрафт, однако, не отрицал всецело организованную религию. Подобно географу Страбону и Никколо Макиавелли, он полагал, что религия, даже ложная, служит полезной цели утешения и сдерживания глупых.
Лавкрафт и Уильям Дж. Доуделл (1898-1953), журналист-любитель, в Бостоне, июль 1921 г.
В 1921 году Лавкрафт посетил съезд журналистов-любителей в Бостоне, где познакомился с Соней Грин, своей будущей женой
Лавкрафт на природе, 1922 г.
Лавкрафт в Нью-Йорке(?) 1922 г.
Говард с котиком 1925 г.
В детстве у Лавкрафта был любимый кот, Черномазый.
«Что за парень он был! На моих глазах он вырос из крошечного черного комочка в одно из самых очаровательных и смышленых созданий, которых я когда-либо встречал. Он разговаривал на настоящем языке различных интонаций, в котором для каждого значения был свой особый тон. Был даже специальный „мрррр“ для запаха жареных каштанов, которые он просто обожал. Он играл со мной в мячик – ударяя по большому резиновому шару всеми четырьмя лапами, потому что лежал на полу, и посылая его ко мне через полкомнаты. А летними вечерами в сумерках он, бывало, доказывал свое родство с волшебными тенями, носясь по лужайке с неизвестными поручениями, мелькая в черноте кустарника то здесь, то там, иногда выпрыгивая на меня из засады и снова скрываясь в неизвестности, прежде чем я успевал его схватить»
Лавкрафт в Бруклине 1925 г.
Говард Лавкрафт в доме Бреста Ортона в Вермонте, 1928 г.
Брест Ортон отвез его на выходные в свой семейный дом в Вермонте. Лавкрафт был восхищен архаичностью сельской жизни: «Поездка оказалась сущим удовольствием и душевным стимулом, ибо она подвела меня сверхъестественно близко к тем основополагающим и сохранившимся источникам жизни ранней Америки, которые мы в городах – и в южной Новой Англии вообще – уже привыкли считать иссякшими. Жизнь здесь течет без изменений еще со времен до Войны за независимость: все те же пейзажи, здания, семьи, занятия и образы мысли и речи».
Лавкрафт и Фрэнк Белнэп Лонг (1901—1994), американский писатель, дурачатся, 1931 г.
Грозный Говард, 1931 г.
Карандашный рисунок Ктулху, выполненный Лавкрафтом 1934 г.
В ноябре 1934 года, вопреки своим дерзким словам о прекращении сочинительства, Лавкрафт принялся за еще один рассказ. «Тень безвременья» – научно-фантастическая новелла объемом в двадцать семь тысяч слов, относящаяся к Мифу Ктулху.
Говард Лавкрафт в 1935 г.
Говард Лавкрафт на кладбище 1935 г.
Проспект-стрит, Провиденс, последний дом Лавкрафта, с мая 1933 года по 10 марта 1937 года
Он умер рано утром 15 марта. В его свидетельстве о смерти причины смерти указаны как «рак кишечника, хронический нефрит». Нефрит – воспаление почек – мог быть вызван любым из нескольких факторов. Некоторые источники указывают, что нарушение функции почек было лишь побочным следствием рака, другие же предполагают, что оно было самостоятельным продолжительным заболеванием. Теперь на этот вопрос едва ли можно ответить.
Могила на кладбище Суон-Пойнт, Провиденс, Род-Айленд — последнее пристанище Лавкрафта
Все цитаты под фотографиями приведены из книги Лайона Спрэг де Кампа "Лавкрафт: биография", перевод Д. Попов.
В преддверии 130 летнего юбилея Отца Ужаса, предлагаю лаборантам отправиться в современный Провиденс, город, в котором Лавкрафт родился и который очень любил.
1. Кладбище Суон-Пойнт, на котором нашёл последнее пристанище Г. Ф. Лавкрафт, было основано в 1846 году. На 200 акрах садовой территории местные жители и гости города могут обнаружить спокойное, тихое место, в котором можно поразмышлять о бренности бытия, поискать вдохновение или пообщаться с природой. В 1937 году Г. Ф. Лавкрафт был похоронен на семейном участке Филлипсов, рядом со своими родителями. В 1977 году группа преданных поклонников Лавкрафта собрала деньги, чтобы поставить ему собственный надгробный камень, на котором начертано имя Лавкрафта, даты жизни и фраза «Я — ПРОВИДЕНС», строка из одного его личного письма. Могила Лавкрафта находится примерно в 150 метрах от берега реки Сиконк, что протекает через город.
Надгробный камень
2. В 2013 году в Провиденсе появилась Площадь Г. Ф. Лавкрафта на пересечение улиц Angell и Prospect. В 2015 году простенькая табличка была заменена на бронзовую вывеску со светящимися в темноте буквами.
Табличка с указанием на Площадь Г. Ф. Лавкрафта, хотя, по факту, это обычный перекрёсток
Бронзовая вывеска, которая светиться в темноте
3. 20 августа 1990 года к столетию со дня его рождения Г. Ф. Лавкрафта на территории библиотеки Джона Хея по адресу Prospect st. № 34 была установлена скромная мемориальная доска.
Мемориал Лавкрафта у библиотеки Джона Хея
4. Почти в том же месте, где в 9 часов утра 20 августа 1890 года в доме № 194 (позже номер дома стал 454) по улице Angell появился на свет Говард, сегодня, как сообщает Google, находится музей Лавкрафта, однако мне не удалось узнать, что именно экспонируется в музее, так как у него нет сайта и сейчас музей закрыт из-за коронавируса.
Дом-музей
5. И, наверное, самое интересное место это штаб-квартира Совета по искусству и науке Лавкрафта (некоммерческая организация) базирующаяся в книжном магазине Lovecraft Arts & Sciences.
И ещё чуток. По данным Википедии где-то в Провиденсе возвышается памятник Г. Ф. Лавкрафту, выполненный скульптором по имени Gage Prentiss. Однако мне обнаружить его так и не удалось.
Отложенная в глубокий сундук третья часть перевода выдержек, в которой коснемся писем и корреспондентов ГФЛ. Часть вторая тут.
Часть третья. Письма.
Издание пяти томов избранных писем Лавкрафта («Selected Letters», 1965-76) положило начало новой, более глубокой тенденции в исследованиях Лавкрафта; ибо до появления 2000 страниц этой серии мало кто знал о многих различных сторонах Лавкрафта – человека и писателя, и мало кто имел представление о том, до какой степени его переписка в абсолютном объеме затмевает все остальные его произведения – художественную литературу, поэзию, эссе, редакции – вместе взятые. 930 писем, опубликованных в избранных письмах, были почти во всех случаях сокращены, а в одном случае (т. 3, стр. 389) были напечатаны только начало и окончание, а тело письма полностью вырезано. И все же редактирование этих 930 писем заняло почти сорок лет (Август Дерлет начал собирать письма от корреспондентов почти сразу после смерти Лавкрафта в 1937 году) и потребовало неустанной работы трех редакторов – Дерлета, Дональда Уондри и Джеймса Тернера.
Смелость издательства Arkham House в издании писем (первоначально запланированных для одного тома, а затем увеличенных соответственно до трех и пяти томов) сегодня мало кто может оценить, поскольку величие Лавкрафта как гения эпистолярного жанра воспринимается как должное всеми учеными и многими энтузиастами; однако следует помнить, что немногие фигуры вирда, фэнтези или научной фантастики были удостоена такого обращения – По, Бирс, Мейчен, Джон У. Кэмпбелл, Филипп К. Дик, Роберт И. Говард и Кларк Эштон Смит. В то время письма Элиота и Йейтса еще не были опубликованы в окончательном формате, и пять томов писем Лавкрафта – это чудесное достижение.
И все же, как малы эти тома по сравнению со всей сохранившейся перепиской Лавкрафта или – что еще более немыслимо – всей его перепиской, сохранившейся и уничтоженной. Сколько писем написал Лавкрафт? Спорить о точном числе можно долго, но его невозможно установить; цифра 100000, полученная (на основе догадок) Спрэг де Кампом, вероятно, немного завышена. Ежедневно Лавкрафт отправлял от пяти до пятнадцати писем; если мы примем среднюю точку от восьми до десяти, мы придем к цифре примерно 3500 писем в год; за двадцать три года (1914-1936) мы уже достигнем цифры 80500, что, вероятно, является консервативной оценкой. Из них, по моему убеждению, сейчас сохранилось не более 10000. Мы знаем, что такие корреспонденты, как Альфред Гальпин и – самое трагическое для нас – его жена Соня Грин уничтожили все или многие из своих писем от Лавкрафта; и многие другие письма, несомненно, были потеряны или уничтожены временем и небрежностью. Местонахождение важных писем к Сэмюэлю Лавмену, Рейнхарду Кляйнеру, Морису У. Мо, Джеймсу Ф. Мортону и многим другим неизвестно.
Если бы эти 930 избранных писем были опубликованы полностью (без радикальных сокращений), они могли бы легко занять вдвое больше места, чем они занимают сейчас. Это означает, что каждые 100 писем Лавкрафта заполняли бы в среднем объем в 400 страниц. 10000 сохранившихся писем заполнили бы тогда 100 томов! И предполагаемые 100000 писем, если бы они существовали до сих пор, заполнили бы 1000 томов!
С практической точки зрения, конечно, было бы невозможно опубликовать полную переписку Лавкрафта в ближайшем будущем; но это не значит, что сокращения, недоразумения и вообще дрянной редакционный метод выбранных писем (особенно первых трех томов) не должны быть исправлены. Логический метод публикации писем Лавкрафта состоит в том, чтобы расположить их по корреспондентам; и этот метод в настоящее время используется Дэвидом И. Шульцем и мной (С. Т. Джоши) при выпуске групп писем Лавкрафта. Только изучение этих нескончаемых писем откроет истинное величие Лавкрафта как эпистолярия.
Как отмечал Р. Ален Эвертс, большинство писем Лавкрафта не были сочинениями длиной в трактат – одно — или двухстраничными письмами, написанными на лицевой и оборотной сторонах одного листа бумаги. И все же мы встречаем огромные письма – тридцать, сорок, пятьдесят и даже семьдесят рукописных страниц. Можно только удивляться реакции корреспондентов Лавкрафта на получение писем такого рода длиной в новеллу. Как они на них отвечали? Пытались ли они это сделать? Или они просто подражали некоторым героям Лавкрафта и впадали в милосердный обморок?
Лавкрафт, как ни странно, поначалу очень неохотно писал письма. По-видимому, именно его двоюродный брат Филипс Гэмвелл (1898-1916), чья переписка за 1910 год поспособствовала привычке Лавкрафта писать письма; но именно его присоединение к любительскому журналистскому движению в 1914 году действительно подтолкнуло его в этом отношении. Как чиновник UAPA (в разное время председатель департамента общественной критики, вице-президент, президент и официальный редактор) Лавкрафт писал много официальной корреспонденции, которая представляет значительный интерес. Каждый год UAPA отбирала несколько важных литературных деятелей в качестве лауреатов, чтобы отобрать призовые рассказы, статьи и стихи, опубликованные в этом году, и в какой-то момент Лавкрафт отмечает свое намерение написать поэтам Вэчелу Линдсею и Гарриет Монро, чтобы предложить им эту должность. Сделал ли он это или нет, я не знаю, но это был бы один из немногих случаев, когда Лавкрафт вступал в контакт с литературными деятелями вне узкого мира любительской журналистики и фантастики.
То, что большая часть всей переписки Лавкрафта была с писателями-любителями легко понять из огромного количества писем, адресованных таким деятелям, как Рейнхард Кляйнер, Морис У. Мо, Альфред Гальпин, Джеймс Ф. Мортон, Фрэнк Белнап Лонг и многим другим. Различные круговые переписки, в которых участвовал Лавкрафт («Клейкомоло», «Галломо» и другие) слишком хорошо известны, чтобы их описывать. Было трагически недальновидно со стороны Дерлета и Уондри не публиковать многие из ранних писем, посвященных сложной и многогранной связи Лавкрафта с писателями-любителями; будучи заинтересованными только в его отношениях с областью фантастики, Дерлет и Уондри не понимали, что журналистика была важна для Лавкрафта всю жизнь и что, возможно, была более важной для него, чем крошечное царство палп-литертуры.
Недавно вышел на свет цикл переписки Лавкрафта с Артуром Харрисом (валлийским любителем, выпустившим в 1915 году первую брошюру Лавкрафта «The Crime of Crimes»); и кто знает, сколько еще писем Лавкрафта может таиться в забытых сундуках на чьем-нибудь пыльном чердаке? Лавкрафт переписывался почти со всеми важными любителями литературы того времени, и многие наверняка сохранили хотя бы некоторые из этих писем. Если их раскопают и опубликуют, они прольют ценный свет на ключевые периоды его жизни, о которых коротко говорилось в избранных письмах.
Конечно, когда Лавкрафт начал публиковать свои рассказы в «Weird Tales», многие поклонники и писатели вступили с ним в переписку через журнал: таким образом Лавкрафт начал переписываться с девятнадцатилетним Дж. Верноном Ши, восемнадцатилетним Дональдом Уондри, семнадцатилетним Августом Дерлетом, шестнадцатилетним Робертом Блохом, тринадцатилетним Р. Х. Барлоу и более известными писателями, такими как Генри С. Уайтхед, Э. Хоффман Прайс и Роберт И. Говард. Излишне говорить, что многие из этих корреспондентов были очень важны для Лавкрафта: Барлоу стал в девятнадцать лет литературным душеприказчиком Лавкрафта (возможно, потому, что Лавкрафт увидел в нем ту же самую страсть, которую десятилетием ранее разглядел в лице Альфреда Гальпина; и в этом он, возможно, не сильно ошибся), Дерлет и Уондри, его посмертные редакторы, и Говард – близкий соратник, чьи собственные пространные ответы на письма Лавкрафта идеально подходили бы для совместной публикации, как это было сделано с другими фигурами, где сохранены обе стороны цикла переписки. По-своему переписка Лавкрафта-Говарда соперничает с перепиской Поупа-Свифта начала XVIII века и, возможно, будет иметь такое же значение для ученых-фантастов, как последняя для студентов августовской эпохи.
Когда Лавкрафт стал родоначальником фантастического фэндомного движения 1930-х годов, его корреспондентами почти во всех случаях были нетерпеливые молодые люди – Барлоу, Дуэйн В. Римель, Ф. Ли Болдуин, Дональд А. Уолхейм, Кеннет Стерлинг, Уильям Фредерик Энгер, Уиллис Коновер и другие, – которые все смотрели на него как на наставника и учителя. Лавкрафт, естественно, вжился в эту роль, ибо она, наконец, воплотила в реальность его тоскливую мечту быть «дедушкой», окруженным взволнованными маленькими детьми. Великий старик наконец-то получил свою почтительную аудиторию.
И это поднимает вопрос чрезвычайной важности при рассмотрении писем Лавкрафта: различные подходы и манеры письма к разным корреспондентам. Отнюдь не показывая Лавкрафта неискренним и лицемерным, это приспособление тона к личности показывает внимание и вежливость, которые были основными компонентами его джентльменского поведения. Ничто не могло лучше проиллюстрировать этот аспект Лавкрафта, чем переписка с Элизабет Толдридж, поэтессой-инвалидом из Вашингтона, с которой Лавкрафт переписывался в течение восьми лет, вплоть до своей смерти. Даже столь объемная опубликованная переписка с Толдридж не рассказывает всей истории: только нескончаемые, неопубликованные письма показывают, как тщательно и тактично Лавкрафт отвечал на каждый вопрос, поднятый его корреспондентом, неустанно давал добрые и конструктивные советы по поводу ее безвкусной поэзии (большая часть которой была сохранена Лавкрафтом и до сих пор сохранилась в рукописи в библиотеке Джона Хэя), и вообще принимал терпеливый, заинтересованный, но отнюдь не покровительственный тон во всей своей переписке с ней. Лицемерие? Едва ли: Лавкрафт просто пытался доставить несколько минут удовольствия унылому существованию больного; и тот факт, что переписка прекратилась только после его смерти, говорит о том, что попытка эта увенчалась успехом.
Другие циклы переписки обнаруживают аналогичные сдвиги в тоне: язвительный архаизм c Рейнхардом Кляйнером; смехотворный сленг и разговорный язык с Джеймсом Ф. Мортоном; игриво ужасные приветствия Кларку Эштону Смиту; заученная вежливость к Хелен Салли (до такой степени, что она в конце концов пришла в ярость, что Лавкрафт продолжал обращаться к ней «Мисс Салли», а не «Хелен»); и тому подобное. Переписка отличается, конечно, и по существу, в зависимости от интересов корреспондента. Письма к Дерлету в основном посвящены фантастике или региональным/историческим вопросам, в соответствии с литературной работой Дерлета; письма к Э. Хоффману Прайсу почти исключительно об эстетических основах фантастики; письма к Р. Х. Барлоу удивительно откровенны в личных убеждениях Лавкрафта, возможно, потому, что закоренелый любопытный Барлоу неоднократно допрашивал Лавкрафта о деталях его жизни и работы; в значительной степени философской является сохранившаяся переписка с Гальпином (в юности столь же пылким ницшеанцем, как Лавкрафт), Мо (религиозным идеалистом, который составлял идеальный противовес Лавкрафту – атеистическому материалисту), Мортоном (атеистом еще более заядлым, чем Лавкрафт, пока он не обратился в веру Бахаи) и, в какой-то степени, с Робертом И. Говардом: ни для кого другого Лавкрафт не мог бы написать длинную и стойкую защиту цивилизации от варварства, как для создателя Конана. Нет уверенности, что Лавкрафт одержал верх в этом споре. Переписка с Уондри также в основном литературная, но не ограничивается литературой ужаса, как это происходит с Дерлетом и Прайсом; скорее всего, Уондри, придерживавшийся во многом тех же философских и эстетических взглядов, что и Лавкрафт, добился от своего корреспондента некоторых глубоких утверждений своей теории литературы, и очень жаль, что Уондри позволил опубликовать в избранных письмах только части десяти писем (из семидесяти пяти писем и ста одной открытки, которые он получил от Лавкрафта).
Три цикла переписки, возможно, стоят особняком и могут представлять собой вершину эпистолярного искусства Лавкрафта: письма Джеймсу Ф. Мортону, Фрэнку Белнапу Лонгу и Кларку Эштону Смиту. Письма к Смиту, конечно, также сосредоточены главным образом на странной беллетристике. Лавкрафт доверял мистеру Смиту гораздо больше, чем, скажем, Дерлету: Смит разделял «космическую» точку зрения Лавкрафта, поскольку Лавкрафт знал, что Дерлет этого не делал; в результате Лавкрафт испытывал гораздо меньше трудностей, сообщая Смиту свое ощущение «космической отчужденности». Лонг и Лавкрафт переписывались около семнадцати лет, говоря обо всем: от эротики до космизма, от любительских романов до странной фантастики, от колониальной архитектуры до эстетической искренности, от упадка Запада до греческой философии и англо-католицизма, и они оба разделяли многие взгляды и неистово спорили по ключевым вопросам философии, искусства и политики; благодаря Лонгу мы находим у Лавкрафта одни из его величайших аргументативных писем. Одно огромное письмо (27 февраля 1931 года) содержит больше философской субстанции и риторических нот, чем любая история, которую он когда-либо писал, и должно стоять рядом с «Нездешним цветом» и «Хребтами безумия» как одно из его выдающихся литературных достижений. Одного длинного отрывка, в котором Лавкрафт опровергает равенство Лонга о науке и технике, будет достаточно:
«Послушайте, молодой человек. Забудьте все о ваших книгах и машиннописных аналогах. Вышвырните нынешнюю умирающую пародию на цивилизацию через заднюю дверь сознания. Отложите в долгий ящик популярную вторичную продукцию марксистского экономического детерминизма – подлинную силу в определенных пределах, но без самых широких последствий... Вернитесь на Ионическое побережье, отсчитайте около 2500 лет и расскажите Дедушке, кого вы нашли на вилле в Милете, изучая свойства магнетита и янтаря, предсказывая затмения, объясняя фазы Луны и применяя к физике и астрономии принципы исследований, которые он изучил в Египте. Фалес – совсем мальчишка в то время. Когда-нибудь слышали о нем раньше? Он хотел все знать. Странное желание, не правда ли? И подумать только, он никогда не пытался производить вискозу, или создавать акционерное общество, или добывать нефть из Месопотамии, или добывать золото из морской воды! Забавный старик хотел знать вещи, но никогда не думал о коллективистском государстве . . . оставив это последнее для слащавого болтуна Платона, которого должны были обожать усатые маленькие Честертоны более поздней эры. Благослови меня Господь, но неужели ты думаешь, что он действительно обладал нормальным человеческим инстинктом любопытства и просто хотел знаний, чтобы удовлетворить это стихийное желание? Погибнет такая немодернистская и немарксистская мысль . . . и все же есть смутные подозрения. . . . А тут еще этот глупец Пифагор. Зачем ему понадобился этот старый вопрос “что-есть-все"? А Гераклит, Анаксагор, Анаксимандр, Демокрит, Левкипп и Эмпедокл? Ну, если верить твоему драгоценному старому прагматику Сократу с лицом сатира, эти чудаки просто хотели познать вещи ради познания!
...Они не были склонны к социализму или коллективизму. Так, так – они были на самом деле эгоистичными индивидуалистами, которые удовлетворяли личный человеческий инстинкт космического любопытства ради него самого. Фу! уведите их! Усатые молодые платоники не хотят иметь ничего общего с такими незаконными и неуправляемыми искателями удовольствий. Они просто не могли быть настоящими "учеными", поскольку не служили большому бизнесу и не имели альтруистических или большевистских мотивов. Практически, по-марксистски говоря, таких людей просто не было. Как это может быть? "Наука" — это (они печатают ее в книгах) слуга машинного века. Поскольку у древней Ионии не было машинного века, как могла существовать "наука"?»
Но письма к Мортону – общим числом 160, из которых более 110 были опубликованы (в сокращениях) в избранных письмах – могут быть самым большим набором писем, когда-либо написанных Лавкрафтом. Мортон был одним из немногих коллег, кто был, условно говоря, интеллектуальным равным Лавкрафту: получив степень бакалавра и магистра в Гарварде в возрасте двадцати двух лет, Мортон продолжал делать много памфлетов по таким причинам, как секуляризм, свобода слова, расовые предрассудки и многие другие вопросы; по пути он стал вице-президентом Американской ассоциации эсперанто и куратором Музея Патерсона (Нью-Джерси). Лавкрафт, таким образом, мог обсуждать с Мортоном практически все академические темы, и он делал это с живостью и энергией, не сравнимыми ни с одним из его других писем; как и в случае с Лонгом, тот факт, что Мортон значительно расходился с Лавкрафтом по многим из этих тем, только добавлял остроты переписке.
Теперь, конечно, едва ли можно отрицать, что письма Лавкрафта имеют значительные литературные достоинства, но Лавкрафт был первым, кто отрекся от этого утверждения:
«Никто ничего не ждет от письма и не судит по нему о стиле любого человека. Даже когда я пишу от руки, я не обращаю внимания на риторику, а просто плыву со скоростью мили в минуту. . . . Если бы вы проанализировали язык этого письма, то обнаружили бы, что оно было забито до чертиков солецизмами и плохими ритмами».
Этот отрывок говорит нам о многом. Когда Лавкрафт писал в начале своей карьеры, что «мое чтение публицистических писем в значительной степени ограничивалось письмами британских авторов XVIII века» вместе с Цицероном и Плинием-младшим, он должен был добавить важное уточнение: его письма находятся в лигах от трудной помпезной переписки Поупа или Джонсона (первый сознательно писал с ожиданием, что его письма когда-нибудь будут опубликованы), но напоминают вместо этого легкую грацию и беглость Грея или Купера. И несмотря на скорость «мили в минуту», в письмах Лавкрафта действительно мало солецизмов – и это еще одна причина, по которой письма Лавкрафта являются одним из его величайших достижений, ибо очевидная быстрота, с которой была написана большая часть его корреспонденции, ни в коем случае не исключает некоторых ослепительных риторических штрихов: у нас есть причудливые письма «потока сознания», где Лавкрафт свободно ассоциируется с целыми страницами; мы имеем сокрушительное разрушение аргументов его оппонентов (как в раннем письме к Мо о том, что «иудео-христианская мифология НЕ ИСТИННА»), используя не только логику, но и сатиру и доведение до абсурда (reductio ad absurdum); есть и неожиданная острота, поскольку Лавкрафт записывает важные эпизоды в своей жизни, такие как его возвращение в Провиденс из Нью-Йорка в 1926 году («дом-Юнион-стейшн-Провиденс!!!!») или смерть Роберта И. Говарда («но чертовски трудно осознать, что больше не будет никакого письма от РИГ в ящичке 313!»). Дело, конечно, не в том, что Лавкрафт «не обращал внимания на риторику», а в том, что риторический инстинкт был так велик в Лавкрафте с самого раннего детства, что проявлялся даже в самом поспешно написанном послании.
Дж. Вернон Ши был одним из тех, кто предположил, что в письмах сокрыто много потенциальных эссе, и это действительно так. Лавкрафт действительно делал попытки создавать эссе из писем, но лишь эпизодически и вполсилы. Посмертно, конечно, письма Лавкрафта были изучены для эссеистического материала: «Some Backgrounds of Fairyland» является частью письма к Уилфреду Б. Талману, как и два Лавкрафта в «The Occult Lovecraft» (1975). Даже «Observations on several parts of America» (1928 г.; напечатанный с ошибочным названием в Marginalia) начиналось как письмо Морису У. Мо; но Лавкрафт обнаружил, что его краткое изложение своих путешествий 1928 года может представлять интерес для многих корреспондентов, поэтому он напечатал письмо с небольшими изменениями и распространил его в качестве путевого журнала. Он сделал то же самое для «Travels in the Provinces of America», написанных в следующем году. На самом деле очень жаль, что Лавкрафт не пытался всерьез использовать отрывки из писем в качестве эссе, поскольку, если бы они были опубликованы в важных журналах того времени – Atlantic Monthly, Harper's, Scribne's – они могли бы привести к тому, что Лавкрафт приобрел репутацию литератора, а не просто писателя.
И наоборот, иногда длинные письма Лавкрафта были спланированы так же тщательно, как любой рассказ или эссе. К «последнему» письму Лавкрафта (датированному в избранных письмах мартом 1937 года, но явно начатому раньше, возможно, месяцами раньше) мы получили краткий ряд заметок и тем, которые будут освещены в письме, и Лавкрафт признался, что это была его частая практика; неопубликованный документ в библиотеке Джона Хэя, озаглавленный «Возражения против ортодоксального коммунизма» (1936), является не более чем наброском письма на эту тему, написанного К. Л. Мур (19 июня 1936). И все же одним из наиболее привлекательных аспектов длинных писем Лавкрафта является их почти калейдоскопический сдвиг от одной темы к другой, сдвиг, определяемый только ходом спора или различными пунктами, поднятыми корреспондентом. В великолепном письме Вудберну Харрису (предваренному весьма разумной оговоркой: «Внимание! Не пытайтесь прочитать все это сразу!») Лавкрафт переходит от крушения американской культуры к сравнению греческих трагиков с Шекспиром, к росту машинной культуры, к понятию любви, к стилям дискурса в дебатах, к демократии, к природе человеческой психики, к рассказам о Джозефе Вуде Кратче и Хэвлоке Эллисе; и это лишь часть письма, очевидно сокращенная, опубликованная в избранных письмах.
Действительно, можно было бы отобрать целый том содержательных высказываний из писем; вот образец только из первого тома:
Мир – это идеал умирающей нации.
Наша философия по-детски субъективна.
Откровенно говоря, я не могу себе представить, как любой вдумчивый человек может быть по-настоящему счастлив.
Голод истины – это голод такой же реальный, как голод пищи.
Возможно, лучше быть близоруким и ортодоксальным, как Мо, доверяя все Божественному Провидению, Род-Айленд. [игра слов: Providence как город, и как провидение]
Сущность предшествует морали.
Взрослая жизнь – это ад.
Успех – вещь относительная, и победа мальчика в мраморе равна победе Октавия в Актиуме, если измерять ее масштабом космической бесконечности.
У меня сегодня нет ни одного четко выраженного желания, кроме как умереть или узнать факты.
Космос – это бездумный вихрь, бурлящий океан слепых сил, в котором величайшая радость – это бессознательность, а величайшая боль – осознание.
Единственная звучная сила в мире – это сила волосатой мускулистой правой руки!
Честно говоря, моя ненависть к человеческому животному растет семимильными шагами.
Джентльмен не должен записывать все свои изображения, чтобы на него пялился плебейский сброд.
Эоны и миры – это моя забава, и я со спокойной и веселой отстраненностью наблюдаю за падениями планет и мутациями Вселенной.
Мы можем больше узнать о развитии Лавкрафта как стилиста, читая его письма, нежели читая его рассказы, стихи или эссе; ибо его письма и документируют и иллюстрируют постепенное изменение – и овладение – собственным стилем в рассказах, стихах и эссе. Первой опубликованной работой Лавкрафта было, как я уже отмечал, письмо редактору журнала Providence Sunday Journal (вышедшее 3 июня 1906 года), посвященное астрономии. Это указывает на доминирование науки в литературном творчестве Лавкрафта в его ранние годы, когда он писал гораздо больше научных трактатов, чем рассказов или стихов. Сдвиг в сторону литературы произошел примерно в 1911 году, и вскоре после этого мы видим, как Лавкрафт надевает плохо сидящий плащ дикции восемнадцатого века в рассказах, письмах и стихах. Стихотворное письмо «Ad Criticos», положившее начало литературной полемике в Argosy, показывает, что Лавкрафт овладел внешними элементами рококо – но, увы, не внутренним огнем или живой музыкой – великих Драйдена и Поупа, и неудивительно, что большая часть его прозы также приняла «невыразимо напыщенный и джонсонский» стиль, который он позже осудил в своем раннем рассказе «Зверь в пещере» (1905). Характеристика Лавкрафтом своего стиля в 1915 году такова: «предположим, я перенял свой особый стиль у Аддисона, Свифта, Джонсона и Гиббона» – она как раз подходит для этого этапа его карьеры. Действительно, на протяжении большей части его ранних работ наблюдается любопытный разрыв между его беллетристикой и поэзией, с одной стороны, полной аффектов восемнадцатого века, и его научными и философскими работами, написанными в сильной, прямой, лаконичной прозе, напоминающей Свифта или Томаса Генри Хаксли. Его ранние письма отражают раскол; отмечая свои литературные предпочтения, он пишет в письме 1918 года (адресованном как из « Will's Cofee House/ Рассел-стрит, Ковент-Гарден, Лондон»):
«Мне нравятся романы Дж. Фенимора Купера и Н. Готорна, а также стихи О. У. Холмса. Критические диссертации Дж. Р. Лоуэлла также удовлетворяют мой вкус. . . . При повторном прочтении я нахожу, что мистер Эмерсон не совсем лишен здравого смысла, хотя я предпочитаю моего старшего друга, мистера Аддисона».
Натуральный восемнадцатый век! Все это очень умно, но никогда нельзя быть до конца уверенным, действительно ли Лавкрафт пишет с насмешкой или же каким-то образом пытается психологически перенестись в восемнадцатый век. Но за несколько месяцев до этого, в жарком споре о религии, Лавкрафт писал следующее:
«Что я такое? Какова природа энергии вокруг меня, и как она влияет на меня? До сих пор я не видел ничего, что могло бы дать мне представление о том, что космическая сила – это проявление ума и воли, подобных моей собственной, бесконечно увеличенной; мощное и целеустремленное сознание, которое имеет дело индивидуально и непосредственно с жалкими обитателями жалкой маленькой мухобойки на задней двери микроскопической Вселенной, и которое выделяет это гнилостное нарост как единственное место, куда можно послать рожденного от лжи сына, чья миссия состоит в том, чтобы искупить эти проклятые мухобойки, населенные вшами, которых мы называем человеческими существами – еще чего! Простите за «еще чего!» Хочется воскликнуть «еще чего!» много раз, но из вежливости я говорю только одно. Но все это так по-детски. Я не могу не согласиться с философией, которая заставила бы эту дрянь лезть мне в глотку. «Что я имею против религии?» А вот что!»
Этот отрывок на самом деле гораздо более риторически сложен, чем предыдущий, но он так прост и прямолинеен – этот разговорный язык, пародия, пикантные сравнения и риторические вопросы. Как будто Лавкрафт, когда его подстрекают к спорам о важных для него вопросах, сбрасывает свой архаизм, как плащ, и пишет с энергией и силой, которые мы видим в поздней художественной литературе.
С годами письма Лавкрафта становятся все длиннее и запутаннее, наполняясь пространными философскими, историческими и литературными изысканиями. Но что еще более важно, разрыв между его беллетристикой и его эссе сужается и, наконец, исчезает, так что в рассказе «За гранью времен» (1934-35) основная часть повествования имеет ту же самую сильную прямоту, что и его письма, за исключением того, что по мере приближения кульминации и Лавкрафт постепенно модулирует темп рассказа и поднимает тон на более высокий уровень, вводя эмоциональные слова, чтобы подготовить читателя к катастрофическому завершению.
К настоящему времени уже ясно, что письма Лавкрафта содержат массу информации; и прежде чем закончить некоторые наблюдения о месте писем Лавкрафта в его работе, было бы неплохо дать широкое представление об их разнообразной важности для исследований Лавкрафта. Без писем мы не знали бы об участии Лавкрафта в подавляющем большинстве редакций, от «Пепла» К. М. Эдди до «Вне времени» Хейзел Хилд; в последние годы именно работа с неопубликованными письмами привели к добавлению нескольких новых редакций «Пепла», «Дерева на холме» и «Эксгумации» Дуэйна У. Римела, «Ловушки» Генри С. Уайтхеда, «Ночного океана» Р. Х. Барлоу к корпусу трудов Лавкрафта. Мы узнаем бесчисленные подробности о его творчестве, даты рассказов, стихов и эссе; публикации произведений, не известных ранее, источники и происхождение произведений – а также неисчислимые подробности о деталях его жизни. Например, можно было бы написать целую книгу о двух годах жизни Лавкрафта (1924-26) в Нью-Йорке исключительно из порядка 200 000 слов в письмах к его тете Лилиан.
Но что еще более важно, мы узнаем о проницательности Лавкрафта как мыслителя: о его увлечении античной философией, философией Ницше и социал-дарвинистов, об «Упадке Запада» Шпенглера и «Нашем знании о внешнем мире» Бертрана Рассела; о его мощной материалистической позиции, выраженной в его письмах гораздо более убедительно, чем в эссе – и о смене этой позиции в свете Эйнштейна, Планка и астрофизиков; о его возвышенной позиции, выраженно осуждающей традиционную религию; его эстетическая теория, основанная на По и упадничестве и постоянно уточняемая в доктрину некоммерческого «самовыражения»; растущее внимание, уделяемое в его последние годы проблемам мировой экономики и правительства, до такой степени, что Лавкрафт стал социалистом, который хотел, чтобы Рузвельт был еще смелее в своих реформах. Все эти вещи мы знали бы смутно и, возможно, совсем не знали бы без писем: длинные отступления от политической и экономической системы Древних и Великой Расы в «Хребтах безумия» внезапно обретают смысл, учитывая более поздние интересы Лавкрафта; беглые намеки на Эйнштейна и на «внутриатомное взаимодействие» в «Заброшенном доме» и «Снах в ведьмином доме» смутно отражают примирение материализма с современной неопределенностью; и, что еще более глубоко, все более космический размах его позднейшей фантастики является отголоском расширения его мысли от раннего увлечения красотой поэтов эпохи королевы Анны до его позднейших интересов в природе мира и Вселенной.
Что же тогда значили для него письма – и что они значат для нас? На первую часть вопроса ответить легче, чем на вторую, ибо Лавкрафт недвусмысленно утверждал, что переписка по существу является заменой разговора. Как в начале, так и в конце своей карьеры он свидетельствовал о важности переписки:
Что касается писем, то мой случай своеобразен. Я пишу такие вещи точно так же легко и быстро, как произносил бы те же самые темы в разговоре; действительно, эпистолярное выражение у меня в значительной степени заменяет разговор, так как мое состояние нервной прострации становится все более и более острым. Я не могу больше говорить и становлюсь таким же молчаливым, как сам зритель! Моя болтливость распространяется и на бумагу.
Как человек очень уединенной жизни, я встречал очень мало разных людей в юности – и поэтому был чрезвычайно узок и провинциален. Позже, когда литературная деятельность привела меня к контакту с самыми разными типами людей, я обнаружил, что мне открыты десятки точек зрения, которые иначе никогда бы не пришли мне в голову. Мое понимание и симпатии расширились, и многие из моих социальных, политических и экономических взглядов были изменены в результате увеличения знаний. Только переписка могла бы привести к такому расширению, ибо невозможно было бы посетить все области и встретиться со всеми этими людьми, вовлеченных в это дело, в то время как книги никогда не могли бы говорить или обсуждать.
Многие критики, по-видимому, усматривают в этом использовании переписки в качестве заместительной беседы еще один признак эксцентричности Лавкрафта, как будто он не мог вести личные отношения иначе как на бумаге. Но с кем он мог обсуждать такие философские и литературные вопросы среди своих известных знакомых в Провиденсе? Конечно, К. М. Эдди не так стимулировал Лавкрафта как Кларк Эштон Смит или Роберт И. Говард и Нью-Йоркский период Лавкрафта опровергают картину Лавкрафта как молчаливого затворника. Ум Лавкрафта просто нуждался в разнообразном стимуле и переписках со всевозможными единомышленниками, каждый из которых обладал совершенно разными характерами и интересами.
Единственным недостатком во всем этом было то, что Лавкрафт почти никогда не переписывался со своим интеллектуальным ровней, так что его собственные аргументы и опровержения – иногда поверхностные или ошибочные – могли казаться триумфами логического рассуждения. Лавкрафту было очень легко разрушить идеализм Мориса У. Мо или идеализм его оппонента Викендена; только Джеймс Ф. Мортон, Альфред Гальпин, Роберт И. Говард и особенно малоизвестный, но блестящий любитель Эрнест А. Эдкинс могли сравниться с ним интеллектуально. Нельзя не желать, чтобы Лавкрафт мог соответствовать истинному авторитету в некоторых областях – философии, колониальной истории, общей литературе, – о которых он говорил с такой очевидной эрудицией. Конечно, в более поздние годы, когда большинство его корреспондентов годились ему в сыновья, Лавкрафту не составляло труда отказаться от оккультистских наклонностей Нильса Х. Фроума, невероятно ошибочных взглядов на секс Вудберна Харриса или элементарных исторических ошибок Бернарда Остина Дуайера; у него, возможно, было немного больше проблем с мистицизмом Хьюма.
На обвинение – часто выдвигаемое в последние годы – что Лавкрафт «зря потратил время», написав так много писем, мы должны ответить более критично. Обвинение содержит скрытую предпосылку, что, поскольку Лавкрафт в настоящее время наиболее известен своими историями, он должен был написать больше из них и меньше писем. Эта предпосылка сомнительна по нескольким причинам. Лавкрафт, конечно, хорошо известен своей фантастикой сейчас, но кто может сказать, что это внимание сохранится в будущем? Нынешний литературный статус Горация Уолпола покоится не на «Замке Отранто» или других его вымыслах (ныне имеющих лишь историческое значение), а на тысячах писем, написанных им за свою карьеру: именно эти письма были щедро и кропотливо отредактированы в знаковом сорока восьмитомном издании издательства Йельского университета. Томаса Грея почитают и как поэта, и как эпистолярия, а письма Уильяма Купера теперь значительно превосходят его традиционную поэзию в критическом отношении. Более того, нет никакой уверенности в том, что Лавкрафт написал бы больше рассказов, даже если бы он сократил свою переписку, поскольку его художественное творчество всегда было спорадическим явлением, зависящим от настроения, вдохновения и многих других личных факторов.
Но даже если Лавкрафт продолжает привлекать внимание будущих поколений своими рассказами (что, впрочем, весьма вероятно и вполне оправданно, поскольку в художественной литературе есть сложности и глубины, которые ученые только сейчас исследуют), утверждение, что Лавкрафт «зря потратил время» в своей переписке, подразумевает, что мы лучше Лавкрафта знаем, что он должен был сделать со своей жизнью. Но он вел свою жизнь в угоду себе, а не нам, и совершенно ясно, что переписка была для него очень важна. Если бы он никогда не писал никаких рассказов, а только письма, это, конечно, было бы нашей потерей, но это было бы его прерогативой.
Мир писем Лавкрафта неизмеримо богат; можно бесконечно перечитывать письма и каждый раз находить что-то новое. Публикация его полной переписки может быть несбыточной мечтой, но она стоит того, чтобы мы ее сохранили. Образ сотен переплетенных томов писем, затмевающих до ничтожности дюжину или около того томов того, что было бы его собранием художественной литературы, поэзии и эссе, заставит нас понять все литературные и личные достижения Г. Ф. Лавкрафта, человека, который жил, чтобы писать и писал, чтобы жить.