Соавтор нескольких монографий, в том числе с Виктором Мартьяновым и Дмитрием Давыдовым «Рентное общество. В тени труда, капитала и демократии» (М., 2019).
Говорит кандидат исторических наук Глеб Елисеев, критик и исследователь фантастики: «Если же рассмотреть вариант, в котором "Стругацких нет и никогда не было", то в этом случае развитие советской НФ в 60-е г. сильно бы затормозилось. Большую роль в ней играли бы „старики-разбойники” времен «НФ ближнего прицела». <...> В шестидесятые годы из молодых авторов, может быть, выглядели бы более заметно и работали бы чуть более активно Илья Варшавский, Север Гансовский и Дмитрий Биленкин. А в начале семидесятых, как и в нашей реальности, на передний план выдвинулся бы Кир Булычев, который после смерти Ефремова стал бы лидером отечественной фантастики».
Кружок для детей, занимающихся литературным и поэтическим творчеством, возник во Дворце пионеров с момента его открытия в 1937 году. Однако пора наибольшей активности и известности кружка пришлась на период позднего социализма, на 1960—1970-е годы, когда в нем особенно поощрялись открытые дискуссии по вопросам культуры, литературы и общества. Бывшие воспитанники кружка сравнивают свободолюбивую атмосферу, царившую в кружке в те годы, с «литературным салоном», а занятия — со спонтанными «импровизациями», в которых практически любые темы были открыты для обсуждения и любая позиция подвергалась сомнению (23). Один из выпускников кружка вспоминает:
Главным клубным действом были литературные субботы... Самыми интересными из наших «Литературных суббот» были диспуты. Одни готовились заранее, другие больше походили на импровизации.
Спорили обо всем, резко, свободно. Собрали учителей и устроили разговор о преподавании литературы в школе. Говорили о культе личности и высоких идеалах, о стихах, о научной фантастике. Споры вели на равных и педагоги, и сами ребята. В диспутах никогда не делалось различий — кто говорит, и авторитет наших учителей строился не на том, что только они знают истину. В этом каждый из нас сомневался, уверенный, что истина принадлежит только ему, и никому другому (24).
(23) Пудовкина Е. Клуб «Дерзание» // Пчела. № 26—27. Май—август 2000.
Меня часто спрашивают: что символизирует Зона? На это возможен лишь один ответ: Зоны не существует. Ее придумал сам Сталкер. Он выдумал Зону, чтобы иметь возможность приводить сюда тех, кто несчастлив, и вселять в них уверенность в осуществлении надежд. Комната, в которой исполняются желания, — это тоже его выдумка, это еще один вызов материальному миру. Сформировавшись в голове Сталкера, этот вызов становится актом веры.
В 1970-х годах в Советском Союзе бытовал анекдот. Два человека беседуют друг с другом:
— Опять хочу в Париж.
— А ты что, там уже был?!
— Да нет, я уже хотел.
Анекдот строился на парадоксе, который был заключен в уникальном советском понятии заграница. «Заграница» не является точным синонимом понятия «за границей» (в котором акцент делается на конкретной границе страны и на территории, находящейся за ней) или понятия «иностранные государства» (в котором акцент делается на других, реально существующих странах). Заграница обозначает не границу и не реальную территорию, а воображаемое пространство — одновременно реальное и абстрактное, знакомое и недосягаемое, обыденное и экзотическое, находящееся и здесь, и там.
В этом парадоксальном понятии отразилось необычное сочетание интернациональности и изолированности советской культуры по отношению к остальному миру. С одной стороны, советские люди осознавали, что коммунистическая идея, представителями которой они воспринимаются
большей частью внешнего мира, в основе своей является идеей интернационалистической, подразумевающей принадлежность ко всему человечеству. Этот внутренний интернационализм советской культуры отражался в том факте, что советский человек был, по выражению Виктора Кривулина, «существом глубоко историческим», не просто живущим в своей стране, но участвующим в «международном историческом процессе и переживающим события во всем мире на экзистенциальном уровне, как часть своей собственной личной жизни» (2). Свойственный советскому самосознанию интернационализм, определенная открытость миру советской культуры подтверждались также вполне реальной многокультурностью понятия «советский» (3). С другой стороны, советские люди также прекрасно осознавали, что столкнуться напрямую с людьми, живущими за пределами советской государственной границы (особенно за пределами нескольких социалистических стран Восточной Европы), у них не было практически никакой возможности.
Именно посредством смешения этих двух противоречивых отношений к внешнему миру — открытости и закрытости, интернациональному соучастию и невозможности испытать — и формировалось пространство заграницы. Это воображаемое пространство не было связано напрямую с реальным зарубежным миром; оно располагалось в неопределенном месте — как тогда говорили, «там», «у них». И хотя это воображаемое пространство часто упоминалось в разговорах, где именно оно находилось — было не так важно.
Ощущение одновременной реальности и нереальности заграницы было крайне важно и всячески обыгрывалось. В середине 1980-х клоуны театра «Лицедеи» вызывали невероятный хохот у зрителей своими рассказами о том, что в действительности никакой заграницы нет, что «иностранные туристы» на советских улицах — это переодетые актеры, а все «зарубежное кино» снимается на какой-то казахской Киностудии (4).
В рассказе Михаила Веллера«Хочу в Париж» главный герой из небольшого уральского городка в течение многих лет лелеет нереальную мечту — хотя бы разок в жизни увидеть «настоящий Париж». После множества безуспешных попыток получить разрешение на поездку за рубеж он наконец, уже приближаясь к пенсионному возрасту, попадает в группу заводских рабочих, которых отправляют в турпоездку по Франции. Однако после нескольких счастливых дней, проведенных во французской столице, у него зарождается страшное подозрение:
Эйфелева башня никак не тянула на триста метров. Она была, пожалуй, не выше телевышки в их городке — метров сто сорок от силы. И на основании стальной ее лапы Кореньков увидел клеймо запорожского сталепрокатного завода. Он побрел прочь, прочь, прочь!
...И остановился, уткнувшись в преграду, уходившую вдаль налево и направо, насколько хватало глаз. Это был гигантский театральный задник, натянутый на каркас крашеный холст. Дома и улочки были изображены на холсте, черепичные крыши, кроны каштанов. Он аккуратно открыл до отказа регулятор зажигалки и повел вдоль лживого пейзажа бесконечную волну плавно взлетающего белого пламени. Не было никакого Парижа на свете. Не было никогда и нет (5).
Подобные рассказы и шутки, которых в позднесоветское время было великое множество, изображали заграницу как пространство вне реальности. Архетипом заграницы был «Запад», который тоже являлся феноменом местного советского производства и мог существовать лишь до тех пор, пока реальный западный мир оставался для большинства советских людей недостижимым. «Запад» был особым воображаемым пространством, которое мы будем называть воображаемым Западом (6).
В двух предыдущих главах были проанализированы различные социальные среды и публики позднего социализма, которые существовали в отношениях вненаходимости к смысловым, временным и пространственным координатам советской системы. В настоящей главе мы продолжим этот анализ рассмотрением воображаемого Запада — пространства, занимавшего в тот период одно из центральных мест среди повседневных зон вненаходимости. Как и прежде, необходимо отметить, что это воображаемое пространство не следует сводить к пространству оппозиции Советскому государству. Большинство «несоветских» эстетических форм, материальных артефактов и языковых образов, которые способствовали формированию воображаемого Запада, появилось в советской жизни не вопреки государству, а во многом благодаря его парадоксальной идеологии и непоследовательной культурной политике.
Пространства вненаходимости.
Присутствие в советской повседневности иных миров выразилось в 1960-х годах в колоссальном и быстром росте интереса к фактам, знаниям и видам деятельности, которые создавали ощущение удаленности от повседневного существования. К этим интересам и видам деятельности относились занятия иностранными языками и восточной философией, чтение средневековой поэзии и романов Хемингуэя, увлечение астрономией и научной фантастикой, слушание авангардного джаза и песен про пиратов, увлечение альпинизмом, геологическими экспедициями и туристическими походами. Пространства, которые создавались в результате этих занятий и интересов, находились в отношениях вненаходимости к идеологическому дискурсу системы (мы уже рассмотрели примеры такого отношения в прошлой главе), слагаясь в огромное единое пространство, советский воображаемый мир. Это была, по меткому выражению Вайля и Гениса, «какая-то неведомая и прекрасная Страна Дельфиния», которая могла бы быть «где угодно — в иных галактиках, как в научной фантастике, или в собственной комнате, отгороженной от окружающего мира чем-то личным, своим: обычно, по-российски, книгами» (7).
Появление этих воображаемых миров в советской жизни не прошло мимо советской литературы и кинематографа. В знаменитой научно-фантастической повести братьев Стругацких«Пикник на обочине», написанной в 1972 году (и в не менее известном фильме «Сталкер», снятом в 1979-м по мотивам этой книги Андреем Тарковским), рассказывается о таинственном пространстве под названием Зона. Действие происходит в некой безымянной стране через двадцать лет после того, как на ее территории сделал недолгую остановку инопланетный космический корабль. Пришельцы оставили после себя «мусор», вокруг которого возникла Зона. В Зоне действуют загадочные силы и таится множество опасностей. Любой, кто отважится в нее проникнуть, может погибнуть. Государство вводит запрет на посещение Зоны и выставляет вокруг нее вооруженную охрану. Но по стране ползут упорные слухи, что в центре Зоны существует некая комната, где исполняются заветные желания.
Несколько храбрецов, именуемых сталкерами, за определенную плату и с риском для жизни готовы провести людей по Зоне к этой комнате.
Зону из повести Стругацких принято рассматривать как метафору огороженных охраняемых территорий, реально существовавших в Советском Союзе в те годы, — «лагерной зоны», закрытых атомных городов и даже «зоны отчуждения» вокруг Чернобыля (последняя появилась, правда, уже после написания книги). Однако, как нам кажется, Зона Стругацких является изображением не столько конкретных территорий внутри СССР, сколько воображаемого пространства, которое не имело конкретного местоположения и не было отгорожено от «нормальной» советской реальности, а, напротив, являлось ее неотъемлемой частью. Зона была как бы дополнительным измерением всего «нормального» советского пространства. Это воображаемое пространство имело парадоксальный статус — находясь повсюду, оно не проявлялось как некий изолированный объект, поскольку само по себе, в изоляции от советской реальности, существовать не могло. Зона Стругацких была именно таким воображаемым пространством — реальным и необъективированным одновременно. И таким же пространством был воображаемый Запад, существовавший одновременно внутри и за пределами советской системы, в отношениях вненаходимости к ней.
В статье 1967 года «О других пространствах. Гетеротопии» Мишель Фуко размышлял о том, что в процессе формирования и существования «суверенного субъекта» важную роль играют особые пространства, одновременно реальные и нереальные — такие, как пространство зеркала.
Зеркало, пишет Фуко,
делает место, которое я занимаю в тот момент, когда я смотрю на свое отражение, одновременно в высшей степени реальным, связанным со всем окружающим пространством, и в высшей степени нереальным — ведь для восприятия этого места требуется пройти через некую виртуальную точку, которая находится там — в зазеркалье (8).
Именно посредством этого особого статуса самовосприятия — одновременно изнутри и со стороны, реального и воображаемого — формируется и постоянно воспроизводится наше суверенное субъектное «я» (9).
Пространство воображаемого Запада для многих советских граждан, особенно представителей молодых поколений, играло роль такого «пространства зеркала». Благодаря его присутствию в советской повседневности то «место», в котором находился советский субъект (то есть то расположение по отношению к окружающему миру, из которого человек осознает свое я), было «одновременно в высшей степени реальным, связанным со всем окружающим пространством, и в высшей степени нереальным», поскольку для восприятия этого места — то есть позднесоветской субъектности — требовалось «пройти через некую виртуальную точку», которая находилась там, у них, в пространстве воображаемого Запада. Именно посредством такого самовосприятия — одновременно изнутри и извне советской системы — формировался советский субъект позднего социализма. И таким же образом формировалась вся суверенная советская система позднего социализма, казавшаяся такой монолитной и неизменной, но при этом претерпевающая постоянные внутренние смещения и детерриториализации по отношению к своему собственному монолитному образу.
----
(1) Интервью с Андреем Тарковским о его фильме «Сталкер» (1979 год), цит. по: Baecque A de. 1989. Andrei Tarkovski // Cahiers du cinema. С. 110.
(2) Авторское интервью, Санкт-Петербург, 1995 год.
(3) Многонациональность и многоязыкость определения «советский» проявлялись в реальной любви к грузинской кухне и среднеазиатскому плову, Рижскому взморью и побережью Крыма, улочкам Одессы и Таллина, набережным Ленинграда и рынкам Самарканда, горам Кавказа и озеру Иссык-Куль. Все это подогревалось официально распространяемой идеологией равенства и дружбы различных национальных групп, что в основном соответствовало личному опыту большинства советских гражданин позднесоветского периода. См. также: Кэролайн Хамфри (Humphrey). Cosmopolitanism and Kosmopolitizm. Paper presented at the Annual Meeting of the American Anthropological Association. New Orleans, November 2002.
(4) «Лицедеи» рассказывали об этом во время своих камерных выступлений, называемых «бяками», перед относительно узким кругом знакомых и коллег. В первой половине 1980-х годов автор не раз присутствовал на этих выступлениях.
(5) Веллер М. Хочу в Париж // Веллер М. Хочу быть дворником. СПб.: Фолио. 2002, с. 291.
(6) См. также: Yurchak. Privatize Your Name: Symbolic Work in a Post-Soviet Linguistic Market // Journal of Sociolinguistics. № 4 (3). P. 406—434.
2002.
(7) Вайль и Генис. 60-е. Мир советского человека. М.: Новое литературное обозрение. 2001, с. 137—138.
(8) Foucault M. 1998c. Different Spaces // Aesthetics, Method, and Epistemology / J. Faubion (ed.). New York: The New Press. P. 179.
(9) См. также о важности «стадии зеркала» в формировании суверенного субъекта у Лакана (Лакан Ж. 1997. Стадия зеркала и ее роль в формировании функции Я. М.: Логос.), см. также прекрасный комментарий к Лакану в: Мазин В. 2005. Стадия зеркала Жака Лакана. СПб.: Алетейя.
После смешных событий связанных с выходом из печати «Библиографии авторов журнала «Искатель» (1961-2021), предлагаю посетить закоулок юмора и фантастики журнала «Крокодил» 1964 года. Такая публикация приблизит выход в свет очередной книги из серии «Библиографии Фантлаб», посвящённой фантастике в СССР в 1964 году.
Саленко А. Наш Куляба (рассказ) // Крокодил № 27, 30 сентября 1964, с. 9
Матлин А. Про обезьяний хвост (рецензия на книгу В. Ванюшина «Жёлтое облако») // Крокодил № 32, 20 ноября 1964, с. 12
-----
Что ж, начинайте чтение. И знайте, что у меня остались вопросы по двум произведениям. В одном случае неизвестен автор, в другом — не найдено иностранное произведение.
888888888888888888888888888888888888888888888888
Заметка из рубрики «Что нового в сатирическом цехе» // Крокодил № 11 1964, с. 14
---
«Открытие мистера Спарроу» предал гласности Гослитиздат Узбекистана. Автор нового романа-памфлета – О. Сидельников.
888888888888888888888888888888888888888888888888
Леонид Ленч. Человек и машина (рассказ, иллюстрация) // Крокодил № 12, 30 апреля 1964, с. 6-7
---
Недавно в одном кибернетическом конструкторском бюро проводили испытание интересного робота — электронной машины, способной управлять учреждением среднего звена.
На испытание пригласили общественность. Ее, в частности, представлял некто Петунников Василий Герасимович, старый номенклатурный служака, возглавлявший на своем веку немало контор самого разного профиля. Про него всякое говорили, но все сошлись на том, что этот «тертый калач» отлично знает, почем нынче обходится фунт канцелярского лиха, и, как человек несомненно умный, окажется способным высказать авторитетное
суждение от имени житейского опыта по поводу занятной
теоретической новинки в сфере управления.
Испытание проводилось так. В помещении кибернетического бюро оборудовали нечто вроде служебного кабинета — не пышного, но и не бедного, без особых претензий.
Робот сидел за письменным столом, одетый в темную приличную пиджачную пару, скрывавшую его металлическую плоть, и грозно поблескивал очами-лампочками.
Иллюзия живого начальника была яркой и полной. Общественности, в том числе и В. Г. Петунникову, очень понравилось, что машина-управляющий имеет приятное человеческое обличье.
Робот нажал механическим пальцем на кнопку настольного звонка, вызывая секретаря, и тогда в кабинет — так было задумано конструкторами — вошла живая дамочка — миловидная брюнетка, обладавшая к тому же соблазнительно четкими формами, подчеркнутыми шерстяным вязаным костюмчиком. Под мышкой она держала папку «К докладу». Брюнетка приблизилась к письменному столу, за которым восседала машина-начальник, и остановилась, почтительно улыбаясь своему электронному шефу.
Робот скользнул взглядом глаз-лампочек по ее хорошеньким ножкам, облаченным в чулки без шва цвета загорелого тела, и осклабился ответно.
Василий Герасимович Петунников крякнул и сказал соседу громким шепотом:
— Очень художественно у него получилось! И согласно натуре.
Общественность одобрительно зашумела.
Между тем миловидная брюнетка извлекла из своей папки какую-то бумагу и, назвав робота Робертом Робертовичем (видимо, по созвучию слов «робот» и «Роберт»), объявила:
— Получено указание проверить подготовленность нашей низовки к весне. Какие будут у вас распоряжения на этот счет, Роберт
Робертович?
Робот-начальник подумал и скрипучим, как бы ржавым голосом (тут В. Г. Петунников тем же громким шепотом заметил соседу: «По линии голоса надо им поработать, чтобы улучшить благозвучие!») сказал:
— Подготовьте циркулярное письмо для низовки. «С получением сего предлагается привести в состояние боевой готовности людей и механизмы в связи с приближением, согласно календарным срокам, весеннего времени года». Письмо отправить с нарочными.
Общественность ахнула.
Миловидная брюнетка обратилась к аудитории и сказала:
— Можете задавать Роберту Робертовичу любые вопросы, связанные с проектом циркулярного письма, он ответит!
Вопросы посыпались, как горох из мешка. Робот-начальник отвечал на них точно и четко.
Ему сказали:
— Вы не учли роль общественных организаций в деле приведения в состояние боевой готовности людей и механизмов в связи с приближением, согласно календарным срокам, весеннего времени года!
Робот проскрипел в ответ:
— Роль общественных организаций будет учтена.
Потом обратился к дамочке-секретарю и сказал:
— Надо подготовить по затронутому вопросу особое письмо на имя общественных организаций. За тремя подписями.
Кто-то выкрикнул:
— А роль женщин?!
— Учтем. По линии женщин будет особое воззвание. Его подпишет моя супруга.
Раздались удивленные возгласы, по помещению конструкторского бюро прокатился смех.
— Разве вы женаты, Роберт Робертович?
Робот-начальник сухо проскрипел:
— Ваш вопрос не имеет прямого отношения к проекту циркулярного письма о приведении в состояние боевой готовности людей и механизмов в связи с приближением согласно календарным срокам, весеннего времени года, и я его отвожу, по формальным мотивам.
Испытание машины-управляющего проходило успешно. Робот-начальник функционировал без запинки.
Тем же ржавым голосом он отдавал живой дамочке короткие распоряжения одно за другим.
Глаголы в повелительном наклонении так и вскипали на его железных устах:
«Согласуйте это с моим заместителем», «Оставьте это, я посоветуюсь!», «Не торопитесь, торопливость нужна лишь при ловле блох!» (здесь В. Г. Петунников заметил: «Ого! У него и юморок есть!»).
Всех умилило, когда робот-начальник, приказав дамочке «Дайте чаю», вдруг, после крохотной паузы, добавил с просительной интонацией: «Пожалуйста!»
В. Г. Петунников с добродушным смехом сказал громко:
— Знает, собака, что сейчас у Yас требуют вежливости в обращении с подчиненными... а не то и в фельетон можешь угодить!
В общем, общественность явно склонялась к тому, чтобы признать опыт кибернетиков удачным, как вдруг кому-то из членов жюри взбрело в голову сказать Роберту Робертовичу такое:
— А как вы будете реагировать, Роберт Робертович, если вдруг окажется, что, несмотря на все ваши циркуляры-письма, воззвания и обращения, низовка не привела в состояние боевой готовности людей и механизмы в связи с приближением, согласно календарным срокам, весеннего времени года?
Робот-начальник задумался, на его механическом лице, к удивлению общественности, появилось живое выражение растерянности и смущения, очи-лампочки замигали часто-часто, внутри у машины что-то защелкало и зашипело, раздался подозрительный треск, и в воздухе запахло жженой резиной.
Бедный Роберт Робертович бессильно поник над своим столом. Миловидная брюнетка растерянно объявила, что робот-начальник безнадежно вышел из строя.
Разочарованная общественность разошлась по домам.
Впоследствии, рассказывая близким друзьям о неудаче кибернетиков, Василий Герасимович Петунников говорил так:
— Машина вела себя очень хорошо! Все делала правильно, застраховала себя со всех сторон. В ответ на любую придирку могла бы предъявить соответствующий оправдательный документ. Да я бы на месте этого ихнего Роберта Робертовича ухом не повел, от любых обследователей отбился бы. Где отчетность, временно, конечно, того... подправил бы малость, где обещание торжественно вставил... на объективные всегда можно сослаться, да при том такого туману напустить, что никакой контроль не подкусит!.. Э-э, да что там говорить, делов на копейку! А этот механический болван заволновался, заметался и по пустяковому, в сущности, поводу схватил электронный, так сказать, инфаркт. Нет, братцы, никогда машина не сможет заменить живого человека, никогда!..
Студенты технического вуза создали робота-экзаменатора. Механический человек был честен, прям и объективен: не принимал во внимание при проверке знаний ни должности родителей, ни родственных связей. Футболистов — и тех не признавал.
Добросовестность робота превозносили в институте до небес. Предлагали его выдвинуть председателем приемной комиссии, заместителем директора по хозяйственной части или заведующим столовой. И если не выдвинули, то лишь потому, что на эти должности всякий раз было достаточно других, более активных претендентов.
Робот не обижался, а скромно и тихо выполнял свои обязанности. И все обстояло хорошо, пока механический экзаменатор занимался только проверкой знаний студентов.
Но вот его назначили постоянным оппонентом при защите кандидатских диссертаций. И сразу же полетели анонимные жалобы в вышестоящие организации: писали, что робот в рабочее время пьянствует, является нетрезвым на заседание ученого совета, что он морально разложился и скрывается от уплаты алиментов; сигнализировали, что робот не чист на руку, вымогает взятки.
В институт для расследования анонимок прибыла многочисленная авторитетная комиссия. Она не спеша и всесторонне исследовала робота: поставили возле него бутылку коньяку и закуску. Робот не притронулся. Водили его на пляж, где были девушки в ультрамодных купальных костюмах. Робот и тут показал себя с лучшей стороны. Вел себя благопристойно, никого не затрагивал. Пытались всучить ему взятку — дал решительный отпор. Комиссия единодушно отмела все обвинения, расцеловала робота и отбыла из института.
Вторая, такая же многочисленная и не менее авторитетная комиссия проводила еще более глубокую проверку. В рот роботу влили водку. Он тут же выплюнул. При попытке навязать ему взятку сердито ударил члена комиссии. Роботу дали еще более блестящую характеристику и заклеймили позором лживых анонимщиков.
Третья и четвертая комиссии подтвердили выводы первых двух и прилюдно похвалили робота.
На вопросы пятой комиссии робот отвечал сравнительно спокойно. Во время переговоров с шестой несколько стальных нервов у него не выдержали и лопнули. Когда седьмая комиссия влила ему в рот спиртное, он горько крякнул, безнадежно махнул рукой и проглотил. В присутствии восьмой комиссии бормотал «сколько можно», плакал и бил себя пластмассовым кулаком в железную грудь. У девятой взял подсунутую ему взятку и на эти деньги купил водку. В присутствии десятой, пьяно ухмыляясь, погладил бюст заместительницы председателя этой авторитетной комиссии. При исследованиях, проводимых одиннадцатой комиссией, рвал на себе металлические волосы и плевался...
Двадцать первая комиссия полностью подтвердила правдивость всех анонимных жалоб на робота.
г. Николаев.
888888888888888888888888888888
С. Спасский. О любви не говори! (рассказ) // Крокодил № 17, 20 июня 1964, с. 13
---
Как-то шел по Москве Пушкин.
Был тихий сиреневый вечер. На Тверском бульваре попарно, как октябрята, гуляли влюбленные.
Настроение у поэта было прекрасное. Он медленна шагал по направлению к площади, названной его именем, и негромко напевал:
К Пушкину приближался мужчина средних лет. Лик его был ужасен, движенья быстры. Он был весь, как божия гроза.
— Ага! — зловеще произнес мужчина. — Давно я мечтал с вами поговорить. Вы — Пушкин А. С, 1799 года рождения.
— Вы угадали,— учтиво ответил поэт.— Позвольте и мне узнать, с кем имею честь...
— Как меня зовут, неважно, — сказал собеседник.— Важно, что я Воспитатель.
— Очень интересно. Но объясните, сударь, чем я обязан...
— А вот чем: петь о любви я вам не позволю! Вас может услышать молодежь, юноши до шестнадцати лет.
— Что ж такого? — удивился Пушкин. — Мне и самому было чуть больше шестнадцати, когда я сочинил это стихотворение..
— Именно! — торжествующе воскликнул блюститель тишины, вскинув подобно дуэльному пистолету указательный палец. — Именно! Сами еще, можно сказать, из пеленок, а уже такие пакостные вещи писали! А известно ли вам, что такое любовь?
— Полагаю, что известно! — пылко возразил поэт.— Любовь — это чудесное, неповторимое чувство, которое делает человека чище, выше в своих помыслах...
Собеседник расхохотался.
— Чище? Выше? Эх вы, а еще классик! Любовь — это взаимное чувственное влечение противоположных полов. И ничего тут чудесного нет. А пропаганда этого влечения может очень просто привести к отрицательным последствиям. Да-да! Вы «воспевали », а мы теперь расхлебываем. Что приходится читать нашим несовершеннолетним деткам? Вот «Руслан и Людмила» — занимательная на первый взгляд сказочка. А вчитаешься — волосы дыбом! Клубок любовных интриг. Я уж не говорю о Людмиле, вокруг которой взвод ухажеров. Возьмем Финна. Он любит Наину, а она его не любит, а потом она его любит, зато он ее не любит. Какие-то морально разложившиеся субъекты. Тот же Ратмир: Людмилу быстро меняет на другую подозрительную девицу и еще хвалится: «Двенадцать дев меня любили». Подумать только — двенадцать! Да вам-то что — вы и двадцать четыре написали бы, если бы размер стиха подошел. А почитайте «Капитанскую дочку», «Русалку», «Алеко»...
— Не «Алеко», а «Цыганы», — сердито сказал Пушкин.
— Не оправдывайтесь! — возразил Воспитатель. — А чьи это слова: «Любви все возрасты покорны»? Ведь с этой фразы и началось великое моральное падение общества.
— Я вас не понимаю.
— Я разъясню. Вот мы пишем на афишах кинотеатров: «До 16 лет воспрещается». А вы: «все возрасты»... Я спорю с поэтом, что нельзя помещать в журнале «Юность» стихи о любви — рано школьникам знать об этом,— а он мне цитирует: «...все возрасты покорны»... Классик сказал! И везде так.
Ваншенкина знаете? Ну как же? «Я люблю тебя, жизнь!» Хитро закручено: вроде поэт жизнь любит, а не женщину. Восхищается природой, мужской дружбой... И все равно не выдерживает: «Полумрак, поцелуй на рассвете...»
— Неплохо, — сказал Пушкин.
— Знаете что? — задохнулся Воспитатель.— Я с вами серьезно разговариваю. Под влиянием подобных песен молодежь начинает заниматься черт знает чем. Смотришь, молокососу двадцати нет, а он уже влюблен. Нет, запретить надо писать о любви, петь о любви, снимать фильмы о любви!
— Простите, милостивый государь! — сказал Пушкин. — Ну, а вы сами-то, будучи моложе, не любили разве?
— Ну и что? Я любил по закону — жену!
— Значит, вы начали ее любить после того, как женились?
— Нет, я ее полюбил чуть-чуть раньше, но все равно без всяких там легкомысленных штучек. Такая любовь, как у меня, — это исключение. Я не типичен.
— Меня очень радует, что вы не типичны, — улыбнулся Пушкин.
Воспитатель закрыл было рот, но тут же открыл его.
— Слушайте, гражданин! — взорвался он.— Что вам от меня нужно? Я вас не знаю! Проходите себе в свой век и не мешайте современным прохожим!
Он круто развернулся и побежал вдоль бульвара, шарахаясь от идущих навстречу влюбленных парочек.
Пушкин весело рассмеялся.
888888888888888888888888888888888888
В. Губарев. Падение «Урагана» (рассказ) // Крокодил № 18, 30 июня 1964, с. 5
---
Уже после восьми туров стало ясно, что борьба за звание чемпиона разгорится между тремя известными международными гроссмейстерами и пятью роботами.
Особенно нравилась всем игра молодого робота по имени «Ураган». К концу двадцатого тура он стал единоличным лидером турнира. Ему осталось сыграть всего девять партий с самыми слабыми участниками.
И здесь произошло невероятное.
«Ураган» играл с гроссмейстером. Гроссмейстер начал партию очень неуверенно. Долго думал над каждым ходом, ерзал на стуле, все время пил из термоса кофе.
«Ураган» же, напротив, торопился. Он лихорадочно передвигал фигуры. Я внимательно наблюдал за ним. Робот всегда тщательно взвешивал все варианты, продумывал их, но сегодня это его почему-то не заботило. Странно!
Партия затягивалась. Наконец «Ураган» бросил взгляд на часы и... поставил своего, черного ферзя прямо перед ладьей противника.
Зал загудел. Робот жертвует ферзя! Гроссмейстер выглядел глубоко несчастным. Соблазн взять фигуру боролся с опасением жесточайшего разгрома. И все же дрожащей рукой он взял ферзя. «Ураган» быстро подошел к судейскому столику, взял протокол и что-то торопливо написал на нем.
На демонстрационной доске появилась надпись: «Черные сдались». «Ураган» же сразу куда-то исчез.
На следующий день газеты опубликовали сенсационное сообщение о поражении лидера. Комментаторы подчеркивали, что робот «прозевал» ферзя и победа гроссмейстера — чистая случайность.
Но «Ураган» проиграл вновь. Потом лишился еще двух очков. Он ужасно торопился и каждую следующую партию заканчивал на несколько ходов раньше, чем предыдущую.
К началу двадцать восьмого тура я опоздал. Раздеваясь, я увидел в вестибюле «Урагана». Он направлялся к выходу. Я остановил его:
— Ваш противник не явился?
— Явился. Я получил мат на девятом ходу... — ответил робот. Затем четко изобразил на физиономии огорчение и исчез за дверью.
Я вышел на улицу. Вдали маячила фигура «Урагана». Он спешил, как на свидание.
Я пошел за ним.
Минут через десять он быстро вошел в здание музея машин. Я — следом.
Тонкое лезвие света резало пол. Дверь в одну из комнат была чуть приоткрыта. Я подкрался ближе и услышал знакомый голос.
— Семь пик! — сказал «Ураган».
— Вист!
— Пас...
Сквозь щелку я увидел «Урагана». Он сидел за столом вместе с тремя роботами-пенсионерами, экспонатами музея машин, и играл в преферанс...
В один из летних дней 2194 года в кабинете начальника снабжения Ростовского кофе-цикорного комбината, что в Ярославской области, зажегся экран видеофона.
— Могу вас обрадовать, милый друг, — пророкотал бас руководителя управления пищевой промышленности Bepxнe-Волжского совнархоза. — Вчера с Марса прибыл транспорт силантия. Так что подавайте срочно заявочку, делайте запасец.
При славе «заласец» начальник снабжения затрясся мелкой дрожью.
— Не будет заявочки! Не надо силантия! Сами запасайтесь. А я цинком по горло сыт.
— Цинк? Где же я видел это слово? Ах да, в старом учебнике. Был, был такой металл, только он давно
нестандартным признан. Вам за него шею могут намылить.
Начальник снабжения возмутился:
— Мне намылить? Нет, это нашим предшественникам из двадцатого века нагоняй давать надо было. Моему — Г. П. Холопову и вашему — А. П. Исаеву. Комбинатские работники подсовывали раздутые заявки на черные и цветные металлы, а начальник управления только и писал «выдать» да «удовлетворить». Вот и запаслись цинком на 232 года вперед. До сих пор склады так им завалены, что кофейному зернышку упасть негде...
— Эх, жили же люди в двадцатом веке! — вздохнул начальник управления.
Экран погас.
Р. Б.
88888888888888888888888888888888888
А. Саленко. Наш Куляба (рассказ) // Крокодил № 27, 30 сентября 1964, с. 9
---
Обычный день на планете Вира в системе звезды Майна. Обычный, если можно что-либо назвать обычным на планете, лежащей в самом центре галактики.
Итак, обычный день на Вире. Чирикают воробьи, майновские лучи весело отражаются в свежих дождевых лужах. Начало июля — самого лучшего месяца на Вире.
Начальник отдела нервно комкает клетчатый носовой платок. Наконец, решившись, он подходит к референту по общим вопросам Кулябе и падает на колени.
— Голубчик! — заискивающе улыбается он.— Выручите, бога ради! Идите в отпуск в июле.
— Не могу,— отвечает Куляба.
Он свысока смотрит на начальника, и его высокий лоб мыслителя прорезывают две вертикальные складки. — У меня срочная работа, минимум на два месяца. Думаю отдыхать где-нибудь в декабре.
— А я так на вас рассчитывал, Куляба! — Светлая слеза повисает на реснице начальника. — Вы так нас выручили в прошлом году! В каком восторге приехали вы тогда с золотых пляжей Родессы!
— Мне стыдно теперь вспоминать об этом. — Куляба заливается румянцем. — Стыдно перед моим коллегой, который из-за меня получил отпуск только осенью, в дождь и слякоть.
— Не говорите так! — Рыдания душат начальника отдела. Он делает жест, отчаяния.— Не травмируйте мое старое сердце. Дайте спокойно уйти на пенсию.
Начальник вынимает из кармана пузырек с нашатырным спиртом, долго нюхает, вытирает глаза клетчатым носовым платком и устало говорит:
— Я же даю вам возможность тридцать дней безмятежно отдыхать на берегу моря! И это в июле, лучшем месяце на Вире!
— Нет!
— Подумайте!
— Нет!!!
— Я буду жаловаться в местный комитет! Я буду писать выше! В наш век нельзя так пренебрежительно относиться к своему здоровью. И из-за какой-то работы лишать себя пляжного загара.
— Ну и пишите, а в отпуск я не пойду! — Куляба отворачивается. — И не мешайте мне работать!
Начальник в отчаянии заламывает руки и падает без чувств. Его уносят.
***
Вы думаете, у нас на Земле этого нет?
Конечно, же, нет! Вот наоборот иногда бывает...
г. Херсон.
88888888888888888888888888888888888
Заметка из рубрики «Нарочно не придумаешь» // Крокодил № 30 1964, с. 2
---
В 1931 году некто К. Остервальд выпустил в Берлине книгу под названием «Россия 1950 года. Картина будущего». В этом «научно-фантастическом» романе автор утверждал, что в 1950 году большевики придут к выводу о «неосуществимости коммунизма». Россию «спасает»... немецкий мультимиллионер по имени Штейнбах. «К нему обратилась делегация русских, умоляла и заклинала его приехать в Россию и взять в свои руки бразды правления». Штейнбах великодушно соглашается и «наводит порядок» в России...
Трудно в наше время быть писателем-фантастом. Трудно и хлопотно. Какими-нибудь двумя десятками тысяч лье под водой уже не обойдешься. К центру Земли пешком не прогуляешься. Совершишь кругосветное путешествие за восемьдесят дней, а окажется, можно за полтора часа. Выстрелишь из пушки на Луну, а попадешь пальцем в небо. Такой уж это жанр — фантастика. Ответственный жанр. Большой он эрудиции требует от писателя. И теорию относительности надо знать, и в микробиологии разбираться, и о квантовой механике иметь представление. Все надо знать.
Единственное, пожалуй, чего может не знать в наше время писатель-фантаст, — это грамматики. Без нее вполне можно обходиться.
Писателю-фантасту не возбраняется сочинить, например, такую фразу:
«Он не принадлежал к числу тех людей, которые считали, что только человек Земли единственно правильно сложен, идеально гармоничен, красив, а разумные существа других миров, вероятно, одноглазы, косорылы, длинноносы, они могут быть в виде отвратительных моллюсков или даже состоящие из кристаллов».
Писатель-фантаст, оказывается, имеет полное право излагать свои мысли и в такой форме:
«Корреспондент нашел сказать кое-что новое о Новосельском».
В Одессе, на рынке, правда, говорят еще эффектнее:
— Вы имеете сказать что-нибудь плохого за этих бычков?
Но обитатели одесского рыбного ряда не пишут научно-фантастических романов.
А вот писатель В. Ванюшин пишет. Его книга «Желтое облако» издана в Алма-Ате тиражом 210 тысяч экземпляров. 210 тысяч раз напечатано типографским способом:
«Корреспондент нашел сказать кое-что новое...»
Причем в данном случае В. Ванюшин опирается на профессиональную помощь редактора Л. Золотовой. С ее редакторского благословения родились весьма причудливые фразы:
«...памятник слишком красив как памятник».
«В душе неистовствовала буря, какие она видывала в пустыне».
«Я сегодня скучен для вас?»
Натянутые отношения В. Ванюшина с падежами успешно компенсируются широкой эрудицией автора. Эрудиция переполняет книгу. Порой она вырастает до размеров сенсационного научного открытия.
Например:
«Лиши человека воздуха...— и он впадет в оцепенение».
Двести шесть страниц добросовестно укомплектованы всем, что положено иметь научно-фантастическому роману. Есть и космические корабли, и жители далеких планет, и видеотелефоны, и электронный мозг, и злодеи, непрерывно совершающие подлости. И, конечно же, нескончаемая вереница честных, серьезных, образованных, принципиальных, самоотверженных, красивых, обаятельных положительных героев.
Все они необыкновенно умны и потому говорят в основном задумчиво:
«— А почему бы и не вернуться? — задумчиво проговорила Карасаева».
«— Значит, едем на север? — задумчиво спросил Киджи».
«— Но что-то было, — сказала задумчиво Инга».
«— Да, оцепенение, — задумчиво повторил Валентин Юльевич».
Задумчивость положительных героев В. Ванюшина делает их склонными к размышлениям чисто философского характера. А так как это люди будущего, их философия строится в основном на физико-химической основе, даже когда дело касается литературы. В результате получается довольно своеобразный химический анализ творчества Хемингуэя:
«Знал ли он (старик из рассказа «Старик и море»), называя рыбу другом, что и рыбы, и птицы, и растения, и человек состоят из одних и тех же сложных молекулярных соединений?..»
Мы можем с уверенностью сказать: не знал. Понятия не имел. Бедный, примитивный Сантьяго, он безнадежно отстал от героев В. Ванюшина. Мог ли он, например, глядя на свои усталые, изрезанные лесой руки, задуматься над их биологическим смыслом?
Конечно, нет. А вот В. Ванюшин задумался. Задумался и изрек:
«Жизнь развивается только в труде, в борьбе, и разумное существо приобретает руку — совершенный орган трудовых операций (червеобразный отросток для этих целей не годится, он отмер бы, как обезьяний хвост, либо превратился бы в ту же рабочую руку)».
С этим нельзя не согласиться. Червеобразный отросток действительно не годится, тут уж ничего не поделаешь. В равной степени на должность руки не подошли бы и обезьяний хвост, и мозолевидный нарост, и роговидный придаток.
Так что насчет органа трудовых операций товарищ Ванюшин прав.
P.S. Если кому-то интересны сканы фантастических произведений в журнале "Крокодил" 1964 года, пишите в личку — отправлю. Здесь, в Авторской колонке, прикреплять сканы проблематично.
Вс. Рождественский. Страницы жизни: из литературных воспоминаний / В. А. Рождественский. — Изд. 2-е, доп. — Москва : Современник, 1974.
Глава "Александр Грин", стр. 325-333.
Фрагмент. Стр. 330.
------------------------
Несколько позднее я встретил его в саду у Адмиралтейства. Он сидел на скамейке и читал воскресный номер начавшей выходить тогда «Красной газеты».
— Вот, полюбуйтесь! — сказал он мне, подвигаясь и давая место рядом с собой.
— Какой-то Н. напечатал фантастический рассказ. Читайте, не ленитесь! — и сунул мне в руки газетный лист. Я прочел все — от первой строки до последней. Автор пытался заглянуть в будущее на сто лет вперед, но, несмотря на большие претензии, писал вяло, скучно, без всякой заинтересованности своей темой.
— Вот видите,— продолжал Грин. — Бездарно? Да, бездарно! А почему? Потому, что он сам не верит тому, о чем пишет.
Он помолчал и добавил раздумчиво и грустно:
— Эх, люди, люди! Не умеют они владеть фантазией, мечтой, — быть может, лучшим своим достоянием...
Я долго не видел его после этой встречи. Грин уехал из Петрограда, сказали, в Москву, а потом и вообще переселился на юг, в маленький городок Старый Крым, неподалеку от Феодосии.