Европа, конец девятнадцатого века. Промышленная революция постепенно меняет устройство общества — и мира вокруг. Крупные города окутаны паутиной железных дорог, телеграфных линий и фабричных труб. На картах остается все меньше белых пятен. Природа раскрывает веками хранимые секреты. Даже ночь отступает перед газовыми фонарями и электрическими лампами. Но чем меньше остается неизведанного — тем дороже немногочисленные загадочные уголки. То, что всегда пугало, начинает обретать странную, почти болезненную привлекательность, которую так точно удалось запечатлеть мастерам ужаса конца девятнадцатого — начала двадцатого века. До сих пор эти произведения читаются с неувядающим интересом, редкий случай, когда памятник эпохи находит отклик в сердце современного читателя.

Не остаются равнодушными и авторы, многие из которых до сих пор пишут подражая классической манере. В меру своих сил, конечно. Мы живем в другую эпоху и вторить старым голосам способны лишь до определенного предела. Так же как многие поклонники похождений Конана-варвара недовольны его современным прочтением, когда киммериец иронично пререкается с сопартийцами или прорабатывает детские травмы, так и подражания классическому хоррору редко оказываются аутентичны, а часто вступают в прямую полемику с оригиналом. Оно и понятно: нельзя признаться в любви к рассказам Лавкрафта, не отметив при этом, что «он был, конечно, очень проблемным автором» — смеюсь каждый раз, как вижу. Предисловие к данной повести без подобного пассажа не обошлось.

Так, шаг за шагом, попытка подражания оборачивается переосмыслением, переписыванием классических историй и сюжетов в угоду современной аудитории. Повесть «What Stalks the Deep», продолжающая цикл о приключениях Алекса Истона, заклятого солдата из вымышленного центральноевропейского государства Галлация, затерянного где-то на Балканах — яркий пример подобного подхода. Формально перед нами классический космический хоррор, но там, где персонажи Лавкрафта сходили с ума пред ликом Неведомого, Кингфишер разворачивает историю на 180 градусов, сводя ее к уютному фэнтези.

Ужасно? Еще как! Но самое главное, выходит у нее далеко не так плохо, как можно было ожидать. Причина тому весьма прозаична — она просто очень хорошо пишет. Голос персонажа Алекса Истона, от которого идет повествование, на удивление органичен. Истон — заклятый солдат. Так как Галлация с кем-нибудь постоянно воюет, мужчины там уже заканчиваются, поэтому женщины часто берут в руки оружие, дают клятву служить отечеству, и дальше живут и воспринимаются обществом как мужчины. Повествование ведется от первого лица, но голос Истона удивительно мужской: сухой, остроумный, усталый, с обилием коротких фраз и ироничных отступлений. Истон — циник до мозга костей, но тёплый циник. Редкое сочетание. А вот идентичность, за которую так и хочется зацепиться, не педалируется, как сделано во многих современных романах, она просто принимается как есть и ты на долгое время забываешь, что Истона «она» а не «он», пока тот не идет в ближайшие кусты и не садится, чтобы пописать. Отчасти это объясняется языком: в Галлации существуют разные местоимения для мужчин, женщин, детей, солдат, священников, камней и даже Бога, потому обращение к заклятому солдату как к мужчине вопрос, скорее, грамматический. Но из-за него многие записали цикл в ряды квир-литературы. Сложно согласиться. Вряд ли кому-то придет в голову считать шедевром квир-кинематографа «Гусарскую балладу», но мы живем в эпоху отравленного восприятия, в проклятом мире, который сами и создали.

На сей раз нелегкая забросила нашего героя в Америку: с ним связался его старый друг, доктор Дентон, племянник которого пропал в заброшенной угольной шахте. Попытка отыскать его самостоятельно провалилась. В шахте явно обитает нечто сверхъестественное, разумное и смертельно опасное. А значит, не обойтись без помощи Алекса, одного из немногих, кто уже сталкивался с не поддающимися привычной логике вещами, и выходил из этих встреч живым. Вместе с еще парой добровольцев им предстоит спуститься на самое дно шахты и выяснить, что бродит в глубинах.

Первая половина повести бережно придерживается жанровых традиций. Есть немного эпистолярного ужаса, есть загадочное зловещее место, которое изучают герои, есть монстр, выходящий из бездны по ночам. Люди, стремясь добыть богатства из недр, проложили дорогу чему-то неведомому, на века погребенному в толще скал. Еще в прошлом обзоре, посвященном роману «A Sorceress Comes to Call», я подчеркивал изобретательность Кингфишер в изображении хоррора. Пусть сам роман оставил по себе весьма бледные впечатления, но образ обезглавленного коня, пробирающегося через лес, как полураздавленный паук сквозь траву, запомнился надолго. Интересно, что пришла писательница в хоррор из детской литературы — и в последнее время я все чаще замечаю, что наиболее изобретательны в описании хоррора именно авторы с подобным бэкграундом (и, напротив, авторы шокирующе натуралистичного хоррора легко меняют регистр и пишут книги для юной аудитории — примеров тому не счесть). Здесь Кингфишер верна себе: образы ужаса отлично запоминаются: чего стоит только собака с распахивающейся грудной клеткой, обнажающей неровный ряд обломанных зубов вместо ребер. Также точна она и в бытовых описаниях, на зависть многим современным бумагомаракам, она способна дать точную характеристику персонажа без описания цвета его глаз и длины волос: «он был похож на маленькую птичку в чистом, скромном костюме» — и все, больше никаких описаний внешности, а образ сложился, и весьма точный. Учитесь, глупцы.

Не менее удачно вплетены в повествование отсылки к произведениям Лавкрафта: здесь и прямая цитата из «Цвета иного мира», и таинственные, явно нечеловеческие артефакты, скрытые во мраке, а обитатели глубин перекликаются с шогготами из «Хребтов безумия», которые, по признанию писательницы, послужили главным источником вдохновения. Даже спелеологическую тематику я могу только похвалить — в повести есть куча шахтерского жаргона (например несколько названий для различных газов, которые могут встретиться в шахтах: файрдамп (метан), блэкдамп (углекислый газ), уайтдамп (угарный газ), стинкдамп (сероводород) — и каждый найдет свое отражение в сюжете), описание реального оборудования того времени и даже профессиональные шутки. «Мы укрепили туннель подпорками из бруса, которые, признаюсь, служили лишь психологической поддержкой» — как мне подсказал интернет, в старой шахте, где кровля уже деформировалась, новые стойки действительно не спасают и дают лишь иллюзию защиты.

Но, как я уже говорил, лавкрафтианский хоррор лишь фасад, за которым, подобно аморфному оборотню, скрывается нечто совершенно иное. Когда персонажи, наконец, сталкиваются с ужасными обитателями глубин, реликтами, обладающими коллективным разумом, те оказываются человечнее, чем сами люди. Там, где у человека первой реакцией оказывается желание сжечь, уничтожить неизведанное, «шогготы» отвечают «WE MEAN NO HARM» — мы не несем угрозы. Лавкрафт никогда не позволял персонажам долго говорить с монстром — и оставаться в своем уме. Здесь же мы имеем многостраничные диалоги, где монстр объясняет свою биологию, историю, мотивы. Ваш дружелюбный сосед, человек-шоггот, буквально, и написано так, что сразу становится ясно — никакого подвоха не будет.

Но что же это за монстр, что бродит во мраке? Это просто отбившийся из-за обвала породы от общего разума несчастный осколок, который сошёл с ума от одиночества и начал убивать — прямая аналогия с посттравматическим расстройством у мигрантов, из-за которого, по современной матчасти, они и совершают так много преступлений. Ему можно только посочувствовать, но и для него не все еще потеряно, можно попытаться вернуть отбившуюся овцу в стадо, в утраченный рай, в теплые объятия единого разума. Кто сказал «депортация»? Гусары, молчать!

Подобный разворот в cozy-фэнтези срабатывает похлеще иного скримера, уж чего-чего, но такого твиста от текста, который две трети своего объема честно придерживался традиций прозы, живописующей бессмысленность человеческого существования перед лицом космического безразличия, ты точно не ждешь. Но вот поди ж ты — подмена «ужаса Неведомого» на «трагедию Непонятого», с переосмыслением чудовищ как жертв системного насилия, была произведена без особых проблем.

Концовка и вовсе напоминает хэппи-энд в диснеевском мультфильме: все счастливы, никто не ушел обиженным — еще одно очевидное отступление от канона. Кингфишер весьма своеобразно обходится с лавкрафтианским наследием, но подобный подход, когда две трети текста ты ждёшь экзистенциального холода, а получаешь гуманистическое тепло, пожалуй, тоже имеет право на жизнь. Наверное, именно такие переосмысления и нужны современному читателю в нашу тревожную эпоху. Популярность cozy-направления, в конце концов, говорит сама за себя.

---

Спасибо за внимание. Еще одна повесть, номинированная на Хьюго, была прочитана — и, несмотря ни на что, она оказалась одной из лучших среди претендентов на премию. Дело за малым — прочесть последний роман и финализировать впечатления от Хьюгового сезона-2026.

Джон Карпентер, солидный ремесленник, представил миру лучшую работу — фильм «Нечто», свою интерпретацию старой научно-фантастической классики «Нечто из другого мира» или, возможно, креативную переработку не менее классического рассказа «Кто там?» Джона Кэмпбелла (John W. Campbell “Who goes There?”).

Именно тогда был снят лучший (аж до версии Абрамса) фильм «Звёздного пути»: «Гнев Хана».

1982 год также стал годом премьеры одного из величайших фильмов в истории жанра — «Бегущий по лезвию» (“Blade Runner”), которому, однако, потребовалось больше времени, чтобы получить заслуженное признание.

И ведь уже вскоре за ним последовали другие важные работы. Год спустя достойным завершением самого известного киноцикла стал фильм «Возвращение джедая».

Два года спустя Джеймс Кэмерон представил пессимистическое видение будущего в «Терминаторе».

Три года спустя тот же режиссёр создал блестящее продолжение «Чужого» Ридли Скотта, фильма, также принадлежащего к этой эпохе, ибо вышедшего на экраны в 1979 году.

«Индиана Джонс» бушевал параллельно с тенденциями научной фантастики,

а «Новое Приключение» достигло своей прекрасной кульминации, когда несколько лет спустя Марти Макфлай (Marty McFly) вернулся в прошлое, в 1955 год. Да, первая половина 80-х, вероятно, была величайшим периодом кинематографической фантастики — на данный момент.

Конечно, тогда мы в Польше смотрели эти фильмы с задержкой, но это была незначительная задержка — фильмы появлялись на наших экранах через год-два после премьеры (что тогда казалось не таким уж плохим). С небольшой задержкой, не имея возможности следить за всеми мировыми тенденциями и не понимая всего контекста, мы здесь, в Польше, также наслаждались расцветом научно-фантастического кино.

⁕ ⁕ ⁕

Так каким же был этот научно-фантастический кинематограф 1982 года? Ну что ж, классическим, в том виде, в каком мы его понимаем сегодня, поднимающим важнейшие темы фантастики — видения будущего, проблемы возможного существовании инопланетных цивилизаций, последствия контакта, опасения по поводу развития новых технологий. Все еще актуальной темой выступало исследование космоса, зарождался киберпанк («Бегущий по лезвию» часто считается первым произведением этого жанра). Полным ходом шла технологическая революция, начатая «Звёздными войнами». Но прежде всего казалось, что жанр привлекает внимание талантливых людей, визионеров, которые поднимут его на художественные высоты, до которых научная фантастика до тех пор редко добиралась.

Оправдались ли эти ожидания в последовавшие 30 лет? Похоже, не совсем. Конечно, все мы можем назвать множество выдающихся фильмов, но рынок был под влиянием другого явления, зародившегося именно в этот период. Ошеломляющий финансовый успех «Звездных войн» привел к росту интереса инвесторов к киноиндустрии. До этого никто не ожидал, что продажи билетов на один фильм могут принести СТОЛЬКО денег. Начали сниматься блокбастеры — яркие, поверхностные фильмы, основанные на броских идеях, максимально неоригинальные и наименее рискованные (предпочтительно сиквелы, приквелы и ремейки — не слишком уважавшиеся до «Ответного удара»). Для успеха необходима огромная аудитория, стекающаяся в кинотеатры, поэтому продукт следовало адаптировать, подгонять под вкусы – он должен быть наипростейшим, понятным и привлекательным для как можно большего числа людей. Эксперименты не приветствуются. Это, несомненно, самая большая болезнь фантастического кино за последние три десятилетия.

Отсутствие руководящей мысли

Если 1950-е годы можно описать как время страха перед ядерной катастрофой и напряженности холодной войны, 1960-е стали временем философского пробуждения жанра, а 1970-е — периодом оттепели и оптимизма, то доминирующие тенденции последних тридцати лет трудно точно определить. 1980-е годы были странными — с одной стороны, жизнерадостный, эскапистский оптимизм «Нового Приключения», с другой — возвращение холодной войны и страх перед ядерным конфликтом. Эта дихотомия, вероятно, останется неизменной, что лучше всего доказывает растерянность кинематографистов и отрыв жанра от реальности, которую он больше не представляет. Вероятно, это во многом связано с тем, что наше время меняется так быстро, что жанр больше не может идти в ногу с ним. Крах коммунизма, смещение линий конфликта, рост терроризма, колоссальные технологические изменения, череда экономических кризисов… За несколько лет видение мира изменилось с оптимистического на пессимистическое, с рационального на мистическое и наоборот. Как тут сохранишь связность? Возможно, сегодня это сработает — ведь пессимистическая концепция становится все более доминирующей.

Но, так или иначе, оглядываясь на эти 30 лет, вероятно, легче выделить технологические и эстетические тенденции, чем искать в кинематографической фантастике некую целостную философию. Хотя, конечно, некоторые темы были популярнее других. Но сейчас давайте глянем на основные тенденции.

Сиквелоз и рециклинг

Уже упомянутая тенденция непрерывного производства продолжений (иногда называемое польскими фэнами «сиквелозом» [cequiloza]) — настоящий бич жанра. Съемки сиквелов успешных произведений, с упором на зрелищность, но без особого натиска на сценарий, достигли беспрецедентных масштабов — бывали годы, когда 70–80% фантастических фильмов были сиквелами, приквелами или ремейками. Стоит отметить, что сиквелоз имеет много обличий, и, вероятно, лучше описать его как определенную тенденцию, предполагающую неустанную переработку, отсутствие стремления открывать новые направления и желание максимизировать прибыль от продажи того, что зрители уже знают. Наиболее очевидным является производство продолжений, каждое из которые почти всегда слабее предыдущего (исключения можно пересчитать по пальцам одной руки). Своеобразным феноменом стало финансирование сиквелов фильмов, оригиналы которых вообще не имели успеха («Фантастическая четверка»,

«Призрачный гонщик»),

в надежде, что на этот раз они добьются успеха. Другая тенденция -- поиск новых идей в анналах фантастики: экранизации старых, порой забытых произведений («Джон Картер»),

переосмысление старых телесериалов («Затерянные в космосе»)

и ремейки старых хитов («День, когда Земля остановилась»,

очередная версия «Вторжения похитителей тел»,

«Война миров»,

«Машина времени»,

«Планета обезьян»).

К сожалению, результаты были схожими – иногда получался сносный фильм, но чаще предприятие завершалось провалом. Причина такого положения дел была вполне очевидной – в большинстве случаев научно-фантастический фильм – это вложение изрядных денежных средств, поэтому ему необходимо обеспечение гарантированной прибыли от проката и иных вариантов использования. Но это также свидетельствует об обеднении, исчерпании формулы.

Возвращение на Землю

В тематических направлениях, с помощью которых кинематографисты пытались развивать жанр, также произошли значительные изменения. Можно сказать, что в последнем тридцатилетии научная фантастика вернулась на Землю. Конечно, мы побывали в кино на Марсе (несколько раз), даже однажды на Солнце и вернулись в окрестности Юпитера, но экспедиции в другие звездные системы стали редкостью. После космической гонки, учиненной в 1950-х и 60-х годах, считалось, что межзвездные путешествия — лишь вопрос времени. Когда эта гонка застопорилась, ее сочли несбыточной мечтой, и внимание сосредоточилось на нашей бедной планете.

На Земле же дела шли неважно. Фильм «Бегущий по лезвию» положил начало пессимистичному кинематографическому киберпанку. Таковой проявил себя наиболее интересным образом в японской анимации («Акира»,

«Призрак в доспехах»)

и японских фильмах ужасов («Тэцуо», «Тэцуо 2»),

показался в ряде менее успешных фильмов, блеснул в «Матрице»,

а затем практически исчез со сцены. Эскалация напряженности между США и СССР привела к появлению фильмов, посвященных опасности ядерного холокоста («Терминатор»,

«Военные игры»,

«На следующий день»,

«Завещание»,

российский фильм «Письма мертвого человека»,

наш «О-би, о-ба, Конец цивилизации»)

и различные видения мрачного антиутопического будущего («Деликатесы»,

«12 обезьян»,

«Гаттака»,

«Дитя человеческое»,

японская «Королевская битва»).

На Земле не обязательно должны были разражаться войны или другие катаклизмы, чтобы показать ее мрачные перспективы. Угрозы могли исходить от СМИ («Они живут»,

«Шоу Трумана»),

корпораций («Луна»,

киберпанк-аниме) и развитой техники клонирования («Остров»,

«Не отпускай меня»).

Поэтому у Земли нет никакого светлого будущего. Параллельный, фантастический оптимизм больше касался других миров и эскапистских историй.

(Окончание следует)