Калейдоскоп фантастики

Ниже привожу полный текст статьи, которую я отсканировал и оцифровал.

Заговор-87

Отчет перед читателями о поездке в Брайтон члена редколлегии «Уральского следопыта» А. Стругацкого

С 27 августа по 1 сентября 1987 года в английском приморском городе-курорте Брайтоне (час езды на электричке почти напрямую на юг от Лондона) состоялся так называемый Конвент мировой научной фантастики — 45-й по счету.

Конвент не является постоянно действующей организацией. По сути дела, это съезд энтузиастов-любителей фантастики со всего мира, организуемый, как правило, группой крупных издателей фантастики в довольно откровенных целях пропаганды и распространения своей книжной продукции. Принять участие в таком Конвенте может любой желающий, внесший в кассу Конвента 30 фунтов стерлингов. Естественно, проезд туда и обратно, а также содержание на время Конвента (оплата жилья и питания) идет за счет такого желающего. Руководство Конвента, как я понял, только бронирует участникам места в гостиницах.

Ядром Конвента является группа издательских работников и более или менее известных писателей-фантастов. На нынешнем Конвенте это было несколько десятков человек, а всего участников съехалось около пяти тысяч. (Примечание: первый Конвент состоялся накануне второй мировой войны, в нем участвовало около 400 человек и около десятка издателей и писателей.)

На Конвент приглашаются несколько почетных гостей, которые пребывают там на полном иждивении Конвента. На нынешний — 45-й Конвент такими гостями были приглашены: Дорис Лессинг — почти неизвестная у нас, но чрезвычайно популярная в Англии писательница; Альфред Бестер — писатель-фантаст, довольно хорошо известный нашим любителям (он в Брайтоне не присутствовал по болезни); Аркадий и Борис Стругацкие — очевидно, известные не только читателям «Уральского следопыта»; от кино — режиссер Рэй Харрихаузен и артист Джим Бёрнс; от фэнов — супруги Джойс и Кен Слейтеры, Дэйв Лэнгфорд. Представительствовал от всех почетных гостей известный писатель Брайен Олдисс.

Очень смешно (как нам показалось), что «прозвищем» 45-го Конвента было объявлено выражение: «Конспирэси-87». Понятно, почему «87», но почему «Конспирэси», что по-русски означает «заговор»? Оказывается, шутка. Взят первый слог от слова «Конвент» и образовано от него «ударное слово». Я задал вопрос нашему хозяину, руководителю известного издательства «Голланц» Малькольму Эдвардсу:

— А не привлечет ли такое вызывающее название внимание Интеллидженс сервис?

Малькольм небрежно махнул рукой и ответил:

— А! Они уже привыкли. И без нас хлопот полон рот.

По сути дела весь Конвент представлял собой непривычно (для нас) огромное, шумное и несколько безалаберное шоу. Все друг с другом встречались, все друг с другом разговаривали (язык Конвента был английским), и что самое поразительное — все чувствовали себя как дома. Еще более поразительно — все, как нам показалось, понимали друг друга с полуслова.

Кроме англичан и американцев съехались в Брайтоне фэны из Японии, ФРГ, Польши, Чехословакии, Югославии. Был даже тамилец с Цейлона (Шри Ланка); арабы, негры, мулаты, метисы. Поражала и бодряще действовала простота в обращении, простота в одежде, удивительная неприхотливость в бытовых условиях. И еще жадный, неподдельный интерес к происходящему, а также неутомимое, чистосердечное стремление не только принять участие в как можно большем числе мероприятий, но и оказывать посильную помощь устроителям Конвента. Как я понимаю, Конвент проходил чрезвычайно организованно, хотя штатных организаторов (платных) было очень мало и заняты они были главным образом обслуживанием почетных гостей и вообще «взрослых» участников Конвента.

Мероприятия (которые язык не поворачивается называть «мероприятиями»):

Великолепный костюмированный бал, куда практически не допускался никто из участников Конвента, не облаченный в костюм какого-нибудь популярного героя из фантастических фильмов, комиксов, мультяшек.

Публичные интервью, когда кто-нибудь из руководителей Конвента в присутствии 300—400 любителей интервьюировал известного писателя, режиссера, актера и т. п.

Многочисленные просмотры кинофильмов.

Многочисленные «партии» — неформальные вечеринки в залах, барах, а то и просто в номерах гостиниц.

И так далее.

Для нас с Борисом Натановичем «гвоздем» всего Конвента была гигантская выставка-распродажа НФ литературы. Представьте себе несколько залов, каждый из которых не уступает по величине большому залу свердловского ДК автомобилистов (хорошо знакомому участникам ежегодного праздника — вручения приза «Аэлита»). Да что там «не уступает» — вдвое больше, это настоящие ангары, гигантские двусветные помещения, в которых расположились бесчисленные прилавки и полки, битком забитые сотнями тысяч, а может, и миллионами книг (все на английском языке). И не только книг. Здесь журналы, сборники комиксов, настольные игры с НФ тематикой... Несколько прилавков с сувенирами: куклы, куколки, куклища, изображающие популярных героев книг, фильмов и комиксов.

Мы с Борисом Натановичем проводили на этой необычной ярмарке почти все свободное время, отрываясь только на короткие прогулки в столовую (в сущности, ресторан, конечно, но нам он служил столовой).

Насколько можно было судить, все это издательское богатство — и новенькое с иголочки, и букинистическое — представляло едва ли не всю историю изданий англоязычной фантастики (точнее, фантастики на английском языке) от первых, еще конца прошлого века изданий Уэллса и до завтрашнего дня. Я не оговариваюсь — на распродаже были представлены книги и журналы, еще не поступившие в розничную продажу в США и Англии.

Вот так это выглядело. И нас глодала черная зависть. Кстати, по условиям приглашения мы примерно полтора часа торговали в одном из залов свежим изданием нашего «Обитаемого острова» (издательство «Пингвин», Лондон). К нашему огромному изумлению, за эти полтора часа мы распродали около сотни экземпляров. Не знаю, как у Бориса Натановича, а у меня на пальцах были мозоли от подписей.

Чем мы еще занимались? Выступили в трех публичных интервью (см. выше). Дали дюжину интервью индивидуальным газетчикам и корреспондентам радио. Неустанно разъясняли направо и налево, что по законам нашего государства мы не можем заключить личные контракты с иностранными издательствами и заинтересованным лицам следует обратиться в ВААП. Участвовали в «партии», которую устроили писатели для издателей. Участвовали в «партии», которую устроили издатели для писателей. Съели несколько обедов, которые давали нам как издатели, так и писатели.

Вот, пожалуй, и все, чем официально занимались двое советских почетных гостей на 45-м Конвенте. Согласитесь, что это немало для двух пожилых людей, впервые очутившихся в капиталистической стране.

Должен сказать, что принимали нас очень радушно. Борис Натанович как человек скептический и осторожный склонен относить это радушие за счет некоторой экзотичности для участников Конвента наших фигур. А мне кажется, что радушие это объясняется и неподдельным интересом к тому, что происходит в Советском Союзе вообще и в советской фантастике в частности. Соответственно были и вопросы, которыми нас засыпали: о перестройке, об Афганистане, о видах на отношения СССР и США. Естественно, о перспективах совместных космических исследований. И все же большая половина вопросов (Конвент-то — мировой научной фантастики!) касалась наших издательских дел в области НФ литературы, интереса к фантастике у советской читающей публики, положения наших любителей фантастики. Не скрою, мы были откровенны. И когда Борис Натанович рассказал о том, что потребность советских читателей фантастики удовлетворяется не более чем на 10%, в зале пронесся рев мистического ужаса, после чего наступила минутная тишина, немедленно напомнившая мне печальную минуту молчания...

Уже дома, в Москве, меня настойчиво спрашивали: какие же вопросы решались на Конвенте? Так вот, я вам со всей прямотой и откровенностью скажу, товарищи: если не считать контрактов, которые отдельные писатели заключали в кулуарах с отдельными издателями, никаких вопросов Конвент не ставил и не решал. Конверт (и этим, кроме всего прочего, похож на него свердловский праздник «Аэлиты») — это свободное, дружелюбное общение нескольких тысяч людей, интересующихся мировой НФ литературой. Это свободный обмен мнениями, обмен информацией, обмен книгами, завязывание знакомств, ну и, конечно, возможность получить высокое духовное наслаждение от общения с единомышленниками.

Конечно, Конвент — это не самый здоровый способ времяпрепровождения для пожилых людей. Очень все это было утомительно. Спали по 5—6 часов в сутки, не больше. Выматывались до изнеможения. Но я все же испытываю огромную благодарность организаторам Конвента за их любезное приглашение, за их несравненное гостеприимство, за то, что они дали нам возможность своими глазами увидеть, кто он такой — молодой любитель фантастики на Западе. Очень, очень хорошая фигура.

И еще. На 45-м Конвенте нам с Борисом Натановичем вручили приз Всемирной организации научной фантастики с девизом: «За независимость мысли».

(Уральский следопыт, №4 1988 г., стр. 37-38)

Клон дьявола в деталях

Конечно, в науке наверняка известно лишь то, что ничего никогда не бывает по-настоящему известно. Знаменитая овечка и другие животные, появившиеся на свет благодаря подобным процедурам, являются еще одним подтверждением этой истины. И, как это часто бывает, клонирование на практике оказалось гораздо более проблематичным, чем в теории.

«Мы до сих пор удивляемся тому, что клонирование вообще возможно», — сказал несколько лет назад эмбриолог Йэн Уилмут (Ian Wilmut), руководитель группы, создавшей Долли. Ибо это нечто вроде скрещивания между лотереей и социалистической экономикой: шансы на получение удачного результата ничтожно малы. Когда читаешь в СМИ о следующем клонированном животном, можно подумать, что это обычное дело. Но пресс-релизы сообщают только об успехах или скандалах (например, случай с У-Сук Хваном [Woo-Suk Hwang]), совершенно замалчивая неудачи. Читатель понятия не имеет о том, что соотношение относительно успешных клонирований (то есть тех, которые приводят к рождению жизнеспособного плода) к неудачным составляет, в лучшем случае, 1:200, а иногда и 1:1000. Я использовал определение «среднеуспешные», потому что в реальности практически не существует стопроцентно успешных клонирований. Все клонированные на данный момент животные рождались либо слишком крупными, либо с чрезмерно развитыми внутренними органами, либо с нарушенной работой кровеносной системы, либо с респираторными или иммунологическими заболеваниями. Почему? Из-за генетики. А также цитологии, эмбриологии и нескольких других технических дисциплин, но прежде всего — генетики.

Клонированная свинья или корова, как правило, является зрелым животным, обычно особью в возрасте нескольких лет. Для клонирования берутся уже дифференцированные клетки от такой коровы или свиньи, специализированные для выполнения определенной функции в организме. Подобно микропроцессору, запрограммированному исключительно на управление, например, краскопультом в малярном цехе, наша Y-клетка выполняет только небольшой набор генетических инструкций, необходимых организму. И для успешного клонирования мы должны сначала «депрограммировать» такую клетку, то есть восстановить ее до исходного, эмбрионального состояния. Это немного похоже на попытку превратить фруктовый салат в апельсин или персик. То есть это если не совсем невозможно, то, безусловно, чрезвычайно сложно. Проблема со старыми клетками заключается в том, что они многое пережили, несут с собой багаж накопленных генетических изменений. Как нормальных, таких как укороченные теломеры (концы хромосом), длина которых систематически уменьшается с возрастом, так и патологических, таких как мутации или химические модификации ДНК.

Однако настоящая лотерея начинается на следующем этапе — слиянии ядер клеток-доноров с удаленными яйцеклетками реципиента. В большинстве случаев сотрудничество между двумя сторонами идет плохо, и жизнеспособная зигота так и не образуется. А у приматов (включая человека) ситуация еще хуже. В отличие от других млекопитающих, расположение двух белков митотического веретена, имеющих решающее значение для правильного деления клеток, таково, что практически невозможно не повредить их во время удаления ядра яйцеклетки. Кроме того, реагенты и ультрафиолетовое излучение, используемые во время этих процедур, могут необратимо повредить клетку и предотвратить ее дальнейший рост. Поэтому хотя бы по техническим причинам клонирование человека до сих пор остается и, вероятно, еще долгое время будет оставаться исключительно областью научной фантастики.

Как две капли воды... из разных кранов

Предположим, однако, что все препятствия удалось обойти. В таком случае мы бы столкнулись с ситуациями, подобными той, что описана в рассказе Урсулы Ле Гуин «Девять жизней»? Когда один из десяти клонов-близнецов трагически погибает, оставшиеся девять перестают нормально функционировать, поскольку образуют почти единый телепатический организм. Потеря одного из них — катастрофа для всей группы. В «Вечной войне» Джо Холдеман пошел еще дальше и заселил всю Землю клонами одной-единственной пары мужчина-женщина. А в романе Айры Левина «Мальчики из Бразилии» доктор Менгеле клонирует Гитлера, чтобы восстановить Третий рейх.

Что же является общим знаменателем этих историй? Идентичность. В массовом сознании клон — это идеальная копия, идентичная оригиналу. Для авторов научной фантастики этот аспект особенно привлекателен, поскольку позволяет создавать полностью человеческие, но при этом абсолютно чуждые общества. Однородные, бесконфликтные и, в конечном счете, счастливые общества, или, наоборот, кошмарные, как крайняя версия уравниловки. Тем не менее, всегда звучит одна и та же мысль: люди словно с конвеерной ленты, неотличимые друг от друга во всех отношениях. Такие видения тем более нереалистичны, что ни один клон не является и никогда не будет идеальной копией. Это обусловлено генетической изменчивостью, которая непрерывно действует с начала внутриутробного развития до самой смерти и на многих разных уровнях. ДНК — это уровень номер 1, а механизмы, которые её считывают и обрабатывают, превращая в структурные материалы, — уровень номер 2. Отклонения от программы могут происходить даже здесь, вспомним, например, о сплайсинге (который, на основе одного и того же гена, может привести к созданию нескольких совершенно разных белков), микроРНК или эпигенетике. И это ещё не всё, поскольку готовые белки также могут подвергаться модификациям, которые могут изменять внутриклеточные процессы, а эти изменения, в свою очередь, могут влиять на работу систем на уровнях 1 и 2.

Какая неразбериха, не правда ли? И ведь пока что мы говорим об одной клетке, об одной строительной бригаде. А вокруг нее действуют триллион других клеток, других строителей, организованных в вертикальную иерархию, от самого скромного работника до всего нашего тела. Помимо этого, существуют «горизонтальные» обмены между отделами, на самом верху, где формируются наши личности. Например, «прыгающие гены» (jumping genes) — полуавтономные фрагменты кода, которые «прыгают» между нейронами и могут превратить даже идентичных близнецов в людей с совершенно разными личностями (журнал “Scientific American Magazine”, март 2012 года). Не будем забывать и о нетерпеливых инвесторах, кредиторах, простоях, стихийных бедствиях и кризисах. Короче говоря, об окружении, внешней среде, с которой каждая отдельная клетка и каждый организм в целом связаны сложной сетью петель обратной связи, которую мы до сих пор не до конца понимаем.

Всё это практически гарантирует индивидуализм. В отличие от пластиковых бутылок, миллион человек, выжатых из одной формы, были бы миллионом различных живых существ, подверженных генной перетасовке с самого начала. И это было бы верно даже для клонов, полученных из эмбриональных стволовых клеток. Вариативность, движущая эволюцией, настолько глубоко укоренена в биологии, что иногда кажется ее синонимом. Согласно теории «бутылочного горла», гигантское извержение вулкана Тоба на Суматре несколько десятков тысяч лет назад истребило и сократило численность Homo sapiens до горстки (около 10 000). После нескольких поколений инбридинга в этой небольшой группе мы стали генетически почти такими же однородными, как лабораторные крысы. Или клоны. А затем последовали миграция, экспансия и, возможно, даже несовместимые союзы с другими видами гоминидов. Результат? Генетические различия между современными людьми почти сопоставимы по масштабу с различиями между шимпанзе и людьми. Природа не терпит единообразия и вряд ли допустит такие идеи, как «один клон, один геном, одно человечество».

Обращаю внимание, что сразу же после освобождения Киева соответствующие органы на протяжении нескольких месяцев тщательно и жестко проверяли выживших участников подполья. Поэтому в отчете Ариадны ДАВИДЕНКО в большом количестве указаны фамилии людей, которые могли подтвердить ее слова.

Об этой «расчистке» и в целом о киевском подполье, можно прочитать в очень информативной статье Льва Симкина «Два капитана» («Новый мир» № 10 за 2013 год).

Копия отчета Ариадны ДАВИДЕНКО про ее деятельность на оккупированной территории Украины

— В Киеве я осталась не по заданию, а по причинам личного характера, случайно. Связей с подпольем в день прихода немцев у меня не было никаких.

25 сентября 1941 г. немцы расстреляли моего мужа, это выбило меня из колеи на три месяца, я болела довольно тяжело нервным расстройством. Оправившись от заболевания, я стала искать работу. Но найти ничего не удалось, а сама я организовать группу не надеялась ни на организаторский талант свой, ни на опыт рассчитывать, по-моему, было нельзя, а самое главное людей подходящих не встречалось.

С января по май 1942 г. я ходила по селам, искала партизанские отряды. Была в Макаровском районе, в Кочереве, в районе ст. Гребенки, но ничего не нашла. В Киеве тоже ничего не наклевывалось. Настроение у меня было самое паршивое, тем более, что и ждать-то становилось труднее. Началась принудительная мобилизация в Германию и с апреля пришлось прятаться.

20 июля 1942 г. ко мне подошел на улице человек, лицо которого мне было очень знакомо. Но после заболевания у меня пострадала память и я не могла вспомнить кто это. Он сказал, что мы встречались в редакциях, назвал несколько общих знакомых-журналистов, сказал также, что зовут его Яша. Позднее в разговоре, мне показалось, что я вспомнила его фамилию, спросила – не Мельник ли его зовут. Он улыбнулся и сказал – «Конечно». Но я теперь расспросила у газетчиков и знаю, что Мельник совсем другое лицо и в подполье никогда не был, а этого человека никто не может угадать. Он был среднего роста, худощавый, волосы, кажется, темные, говорил медленно, как будто слегка заикался. Мы с ним долго говорили, сидя на скамейке в сквере возле здания б/штаба КОВ, на ул. Чкалова. Он «прощупывал» меня, я настолько измучилась ожиданием, что отвечала откровенно, – как я теперь понимаю, чересчур откровенно для Киева. Но он подумал и сказал:

«Предлагаю Вам работу. Работа Вам, вероятно, не понравится, т.к. характер у вас романтический и горячий, но вы уж пока романтику оставьте в стороне и делайте дело.

Он мне предложил пойти на биржу труда, устроиться в отдел рабочих карточек, постараться войти там в доверие и ждать распоряжений. Потом посмотрел на меня и добавил:

– Рабочая карточка сейчас – главный документ, они нам очень нужны, так что не считайте эту работу несерьезной. Если попадетесь – верный расстрел, как и на всякой другой работе, это я добавляю для романтики, чтобы вам веселее было жить. А кроме того вы немецкий знаете, и других работников по этому делу нет.

На другой день я уже работала на бирже. Там я показала знание немецкого языка настолько, чтобы сделаться контролером над выпиской рабочих карточек, таким образом я получала больше возможностей доставать чистые бланки и ставить на них печати. Через несколько дней ко мне пришла Вера – высокая, смуглая девушка, с темными волосами. Она сказала, что пришла от Яши и передала мне список на 6 или 7 фамилий. Я выписала рабочие карточки по данному списку и на другой день передала их Вере. Вера приходила ко мне раз 5–6 за время с конца июля по конец августа, приносила списки – один раз большой, на 25–30 фамилий, но большей частью от 5 до 15 фамилий.

Один раз Вера принесла чемодан и сказала, что если она не придет за ним до конца дня, надо отнести его по адресу – Б. Васильковская, номер, кажется, 26, кв. 7. Я отнесла чемодан, взяла пожилая женщина, что в нем было, я не знаю. В другой раз Вера попросила сказать человеку, который зайдет ко мне в течение дня и спросит, не видела ли я Веру, что на завтра все будет готово по тому же адресу. Ко мне зашел высокий блондин, лет 25. Я передала ему эти слова.

Я пожаловалась Вере, что тут очень скучно работать, тем более, что никого из своих не видишь, все как-то стороной проходит, просила нельзя ли мне поручить еще что-нибудь. Но она мне возразила, что моя работа нужна и очень ценится, а совмещать ее с участием в боевых делах нельзя. Она обещала, впрочем, «поговорить с товарищами», но на следующей раз передала строгий приказ работать и подчиняться дисциплине.

В конце августа Вера перестала приходить. Я очень заволновалась, но не у кого было даже справиться в чем дело.

В это время моя знакомая, Антонина Жукова обратилась ко мне с просьбой спасти от ареста, спрятать двух ее знакомых. Она считала, что у меня есть связь с подпольной организацией. Я сказала, что связей у меня никаких нет, но с людьми этими хочу увидеться.

Оба они были летчики, майоры, преподаватели Московской летной академии. Один из них Иван Петрович Поликарпов (называл он себя Валентин Петрович Добровольский), по его словам – очутился в Киеве следующим образом. В мае 1942 г., под Харьковом его самолет был поврежден, и, планируя, опустился на территории противника далеко за линией фронта, в лесу. При посадке самолет разбился, спутники майора были убиты, сам он был оглушен и сломал ногу, его подобрал и выходил лесник, он долго лежал, потом пытался перейти через фронт, ходил даже с цыганским табором, но пробиться на ту сторону не мог, в селах скрыться было тоже трудно, тем более, что украинский язык он знал плохо. Поэтому он добрался до Киева, где жил перед войной и работал в штабе ВВС. Другой Александр Петрович Семенов (настоящего имени не знаю), под Киевом в сентябре 1941 г. попал в плен, потом он с группой других военнопленных убил немца часового и бежали. Семенов, по его словам, скрывался в Дарнице, потом перешел в Киев. Оба они хотели перейти линию фронта, уйти из Киева. Тоня Жукова познакомила их с одной девушкой Людой Гниденко, которая говорила о себе, что она недавно пришла из Москвы. Но ее разговоры оказались сплошным враньем и Тоня вместе с этими летчиками решила, что Люда провокатор и что она донесет в гестапо. Поэтому надо было срочно менять место жительства, они жили у Тони, на Львовской, 30.

Валентин говорил, что он работал в штабе ВВС, сестра одной моей знакомой, Будзинская, работала там машинисткой, их свела и Будзинская сразу же узнала майора.

Ребята ночевали у меня и я не знала, что с ними делать. Квартира у нас была не надежная, да и очень тесная, тут их тоже держать не годилось.

Я пошла к своей знакомой, Александре Игнатьевне Беловой. Она мне еще раньше, при встрече, говорила, что она и ее подруга Ольга Михайловна Присецкая занимаются распространением прокламаций. Я к ней относилась с некоторым недоверием, т.к. она рассказала мне об этом без всякой цели. Но сейчас, не имея никаких связей, я решила обратиться, к ней, тем более, что машинистка штаба Будзинская, о которой я упоминала, – ее родная сестра.

Соблюдая всякие предосторожности, я познакомила Белову с летчиками, она им поверила и познакомила их с другими, в частности со Стасей Дзембовской, работавшей в подпольной организации и связной с Житомиром через своего мужа. Дальше дела и связи Валентина, конечно, вышли из-под моего контроля. Но и Валентин с Александром давали мне разные поручения и делились со мной планами. Они сказали мне, что для перехода через фронт им нужна спутница – женщина, знающая немецкий язык, «чтобы придать этому путешествию семейный вид». Я согласилась их сопровождать, так как на биржу ко мне никто не являлся и я думала, что моя связь с организацией оборвана. Меня, впрочем, предупредили, что вероятно мне придется пойти обратно через линию фронта с поручениями и держать связь с теми, к кому меня пошлют, так что работа мне, как будто бы была обеспечена.

Но через некоторое время Валентин и Александр стали поговаривать о том, что лучше остаться в Киеве, работать здесь. Рабочие карточки у них были (я им добыла). Они ходили свободно, стали все лучше и лучше одеваться. Поведение их становилось все более загадочным. От меня они понемногу отдалялись.

В начале октября была арестована, и, по слухам, вскоре расстреляна Тоня Жукова (говорили, что за брата партизана Владимира Жукова). В конце октября были арестованы Белова, Будзинская, Дзембовская. Эти аресты и поведение летчиков очень обеспокоили меня. Я решила, что эти люди провокаторы, что таким образом часть вины лежит на мне, т.к. я служили передаточным звеном и стала ждать ареста. Но прошел весь ноябрь, меня никто не трогал. Александр совсем исчез с горизонта, Валентин появлялся редко.

В середине октября на биржу пришла девушка. Она назвала себя Таней, напомнила про Веру и спросила согласна ли я продолжать эту работу. Я согласилась, т.к. ни летчикам, ни Беловой об этой работе не говорила и не думала, чтобы за мной в этом направлении была слежка. Таня тоже ходила ко мне довольно долго, до конца января, правда реже, чем Вера, но зато обычно с большими списками, так что даже трудно было всю эту массу пропустить, да еще в скором темпе. К счастью, в это время на бирже шла перемена старых карточек и легче было орудовать с новыми бланками. Но в комнате работало 60–70 девушек, без конца посетители, разговоры, розыски затерянных списков. Только счастье, самообладание, да еще установившаяся репутация спокойной добросовестной работницы в десятках случаев спасли меня от провала.

Тут еще произошла в нашем отделе такая история, одна из контролеров, Лена (фамилии не помню) продала какому-то спекулянту за сколько-то – 5 или 10 тыс. рабочую карточку и попалась. Несмотря на то, что за нее очень хлопотал зав. отделом, немец Цоймер, – она попала из гестапо в концлагерь на СЫРЦЕ. После этого за отделом стали больше следить, работать стало еще труднее.

Но об этом я не говорила Тане и работа моя прекратилась не из-за этого. Меня, как раз тогда, когда я перестала ждать ареста, вдруг вызвали в гестапо, правда через переводчика, без официального ареста. Я, конечно, не думала оттуда живой выйти, но на допросе быстро поняла, что о моей работе ни по той, ни по другой линии ничего неизвестно, а что вызвали меня, очевидно, по показаниям Беловой. Спрашивали кто такие «эти агенты советского правительства, эти летчики», где я с ними познакомилась, какие поручения они мне давали, почему я их познакомила с Беловой, кто такая Белова и т.д. Я решила все отрицать, заявила, что они не летчики и не офицеры, а просто бывшие военнопленные, что я им помогала только найти квартиру, поэтому и познакомила с Беловой, т.к. думала, что она имеет свободную комнату и т.д. Сказала также то, что в сущности, думала, что эти люди, по моему, работают в гестапо.

Против ожидания, меня без всяких предисловий выпустили и я прямо из гестапо пошла на биржу. О работе меня ни слова не спросили, однако я сочла нужным предупредить Таню о том, что меня вызывали в гестапо. Она пришла на следующий раз очень расстроенная и сказала, что мне велено уходить с биржи и даже, по возможности, менять адрес и уезжать из Киева; впрочем, если у меня семья, то ее тогда расстреляют за меня. Семья у меня была. Я спросила – а куда же мне уходить с биржи и найдется ли для меня какая работа. Таня ответила, что ей ничего об этом не сказано, но что она спросит и передаст мне. Я ждала ее весь февраль, но никто ко мне не пришел. Тогда я ушла с биржи.

Я понимала, что в Киеве мне нечего и пытаться работать, но в партизанском отряде, если бы меня и приняли, то я была бы полезна разве что при штабе, т.к. очень близорука и стрелять не умею.

Тут я связала свою судьбу с инвалидом отечественной войны, лейтенантом Гордениным, он ослеп вследствие ранения и находился в Киеве в очень плохом состоянии. Это еще больше осложнило возможность выбраться из Киева, да и родных оставлять на расстрел не годилось.

Так тянулось до июня. В июне ко мне подошла на улице, вернее прошла навстречу мне девушка, (кажется это была Таня, я не успела даже вглядеться) и проходя шепнула мне: – Уезжай из Киева, идут аресты.

Я решила попробовать, авось про меня забудут, и уехала с мужем в село Денгофовку (Тетиевский район, Киевской области). Там я месяц проработала переводчицей на сахарной фабрике, даже друзья успели завестись, особенно дружили мы с доктором Горьким, он и тогда был связан с отрядом Жоры Золотого, действовавших в этих местах, а позднее совсем ушел в партизаны.

Но вскоре родные сообщили мне, что за мной приходили из политического отдела полиции и грозили арестовать их, если я через неделю не явлюсь. Мне пришлось явиться, и меня сейчас же арестовали.

Ночь я провела в полиции, на утро меня отправили в гестапо. Сидела я в камере № 52 около двух недель. Узнала, что передо мной в этой же камере сидела Люда Гниденко, арестованная вместе с Валентином Добровольским и Лена Поляк, работавшая на бирже. Обо мне много говорили еще до моего прихода, так что заочно все были со мной знакомы. Из подпольщиков там сидели Наталья Леонидова, Любовь Волченецкая, Ольга Федорец – радистка. Кроме того, часть заключенных была арестована «за знакомства» и случайно, хотя и по делам организации. Например, Нина Щербакова была арестована, т.к. работала в лаборатории, где была подпольная группа, хотя она и не знала об этой группе. Татьяна Маковская сидела за то, что поздоровалась с партизаном, своим старым знакомым, она, конечно, не знала, что он подпольщик, но ее вместе с ним арестовали на улице. Маковская и Щербакова находятся сейчас в Киеве.

Разгром организации казался полным. Вначале Леонидова и Волченецкая, знакомые со многими нитями организации, поговорив со мной, сказали, что все эти люди, если они их правильно угадали, сидят, предательство страшное, выдает Кучеренко и, очевидно, меня, как и их, ждет расстрел. Но меня не вызывали целую неделю и тогда девчата стали говорить, что, видимо, обо мне мало известно и будет концлагерь.

Но с допроса я вернулась вообще очень веселая, т.к. о работе меня снова не спрашивали, а только о всяких знакомствах, в том числе мне назвали несколько неизвестных мне фамилий, одна, кажется, Пылаев, потом Вериченко и еще другие. Я сказала, что никого не знаю. Потом спросили о Добровольском, я повторила то, что говорила при вызове полгода назад, т.е., что он был в плену, потом вернулся в Киев, никаких поручений мне не давал и т.д.

Когда меня вызвали из камеры с темной бумажкой, Леонидова мне сказала: «В концлагерь». Я попрощалась: «До свиданья на Сырце», но меня из гестапо повели на Львовскую, 24, в тюрьму пересыльного пункта и сказали, что поеду в лагерь в Германию. Комиссия хотела меня освободить по состоянию здоровья и дала направление в больницу, но следователь сказал мне, что если меня освободит комиссия, то он обязан вернуть меня в гестапо. Поэтому я отказалась ложиться в больницу и поехала.

До Перемышля удрать было трудно, да и компании подходящей не было. В Перемышельском лагере побег сорвался в последнюю минуту и я с двумя девушками – Ниной Абдулаховой из Ростова и Нелей Крапивой из Кременчуга бежали из эшелона в Кракове. Мы долго ходили по Польше, пытались перейти польско-украинскую границу. В Бродах нас снова арестовали, отвезли во Львов, там мы снова бежали из лагеря. Но переходы, аресты и побеги девушкам в общем надоели, они заявили, что дальше не пойдут и я их устроила на работу в селе Дорнфельд (7 клм. от ст. Щержец, Львовско-Стрыйская ж.д., 35 клм. к югу от Львова), сама же я 22 сентября 1943 г., в разгар паники среди немцев, добралась до Киева. Пряталась в это время там было легко.

Еще в камере гестапо я уговорилась с Леонидовой, что в случае побега я пойду в отряд Науменко, в Черниговскую область. Она рассказала мне как добраться, как говорить с командиром, просила рассказать о ее судьбе. Наташа сказала, что там мне найдется куча работы при штабе – и в газете, и переводчицей, что туда и мужа вполне можно взять. Так что, идя в Киев, я думала пробыть там нелегально день-два и добираться до ст. Козелец, а оттуда в леса.

Но к концу сентября Черниговская область была уже целиком занята советскими войсками, отряд Науменко само собой, переменил местопребывание. По лесам ходили партизаны, но они принимали только мужчин с оружием. В Киеве существовали отдельные группы, переправлявшие людей в леса, в одной из таких групп работала моя подруга – Юля Морозова, но и эти группы уже сворачивали свою деятельность и уходили в партизанские отряды.

К тому же, здоровье у меня настолько расшаталось за время прогулок по Польше и тюрем, что в маленьком отряде, в боевой группе я была бы балластом, поэтому мне пришлось остаться в Киеве, где я и встретила приход Красной Армии.

ДАВИДЕНКО

Давиденко Ариадна Григорьевна,

Киев, Михайловская, 24/24.

ЦДАГОУ, ф. 1, оп. 22, спр. 355, арк. 200–208

P.S. Фото из архива Ариадны ГРОМОВОЙ в «Центральном государственном архиве города Москвы»