Калейдоскоп фантастики

И комменты на коммент:

-----------------------------

Natalia Demicheva

жесть)))

9 лет назад

Kerstin Stoss

И правда, ужасные последствия: Карлсоны разбиваются )))

9 лет назад

Сергей Гринберг

Ужасно на самом деле то, что господа гуманитарии в каментах отказывают в праве семилетнему ребёнку говорить "махаешь")))

9 лет назад

Семён Цевелев

Не семилетнему ребёнку, а всяким дописывателям-переписывателям... терпеть ненавижу, не то чтобы что, как говаривал один вратарь. Двухголовый.

9 лет назад

Елена Клещенко

По-моему, "Карлсон" — не фэнтези, а городская фантастика. 🙂 Но все равно печально.

9 лет назад

— Потрясающе! — удивился Малыш. — Но позвольте! Вы ведь летели с положительным тангажем.

— Чего? — Карлсон открыл рот от неожиданности и чуть не подавился.

— Ну... Вы летели головой вверх, слегка наклонившись вперед. При этом пропеллер должен был тянуть вас вверх и назад. Почему же вы летели вперед, а не назад?"

"А можно посмотреть на твой пропеллер?

— Конечно. — Карлсон развернулся.

— С ума сойти! Я так и думал, — сказал Малыш, осмотрев пропеллер.

— Что, хороший пропеллер? — польщенно спросил Карлсон.

— Так я и думал, что это не пропеллер, — сказал Малыш. — Пропеллер не мог бы так работать, потому что твоя спина экранировала бы основной поток воздуха, и вся энергия растрачивалась бы на создание турбулентности.

— Эй, ты чего? — Карлсон надулся. — Это лучший в мире пропеллер!

— Не сердись! Конечно, это замечательный пропеллер! — поспешно сказал Малыш. — Только это не совсем пропеллер.

У него очень интересная система перекоса лопастей. Вектор тяги лежит в плоскости вращения, а точка приложения силы смещена влево. Таким образом,

подъемная сила направлена от ног к голове, вдоль спины, а не перпендикулярно, как я вначале подумал. А точка приложения силы смещена влево — потому что она действует на те лопасти,

которые в данный момент двигаются вниз...

— Ты чего ругаешься? — обиделся Карлсон. — Тоже мне, специалист нашелся."

"— Ну конечно! — Малыш хлопнул себя по лбу. — Я-то пытался мысленно построить механику твоего полета через укороченное действие, используя лагранжеву механику.

Но, похоже, гамильтонов подход здесь будет гораздо нагляднее. Главное, суметь записать гамильтониан, а дальше...

— Ты, кажется, собирался рассказывать мне сказку! — снова надулся Карлсон.

— Ну вот, ты опять обиделся! — огорченно сказал Малыш. — Просто мне кажется, что такой пропеллер, как у тебя, неизбежно вызовет дополнительный вращающий момент.

У тебя же нет хвостового винта, как у вертолета. И тебя будет уводить в сторону по курсу. Я никак не могу понять, как ты компенсируешь этот момент. Он должен разворачивать тебя, и в какой-то момент ты неизбежно свалишься в штопор."

"— Постой! Я понял! Я все понял! — воскликнул Малыш, бросаясь к окну. Карлсон заложил крутой вираж и повернул обратно.

— Ну что ты понял? — спросил Карлсон, бухнувшись на диван. — Что гостей надо развлекать, а не нести всякую чепуху?

— Я понял, как ты компенсируешь это вращение! — крикнул Малыш. — Ты в полете все время махаешь рукой. На эту выставленную в сторону руку давит поток воздуха и борется с вращением.

Чтобы лететь, ты должен все время махать рукой.

Карлсон здорово разозлился.

— Опять ты за свое! — мрачно сказал он. — Ничего я никому не должен! Я махаю всем рукой и кричу «Э-ге-гей!», потому что я веселый и приветливый мужчина в самом расцвете сил.

Но таким занудам, как ты, я даже махать рукой теперь не буду.

— Если моя теория верна... — начал было Малыш, но Карлсон уже вылетел в окно.

Малыш увидел, как Карлсон, набирая скорость, рефлекторно дернул правой рукой, но сдержался. Тут его повело в сторону. Он попытался выправиться и снова чуть не махнул правой рукой, но немедленно схватил ее левой и прижал к туловищу. Карлсона повело сильнее, и внезапно развернуло боком к направлению полета. Он сдался и отчаянно замахал рукой, но было поздно.

Поток воздуха перевернул его, и, беспорядочно кувыркаясь, Карлсон полетел вниз.

— Су-у-к-а-а-а-а-а! — донесся до Малыша последний крик Карлсона, и Малыш увидел, как Карлсон на полной скорости врезался в бетонный столб, прокатился по земле и неподвижно замер, раскинув руки и ноги. Вокруг его головы расплывалось большое кровавое пятно.

Малыш вздохнул и вернулся к книжке. Но ему опять не дали спокойно почитать.

— Малыш! — раздался голос папы. Малыш обернулся.

— Малыш, это ты брал гидродинамику Ландау и Лифшица? — мягко спросил папа, входя в комнату. — Она стояла на полке и закрывала собой пятно на обоях, а теперь ее нету.

— Это я, я положил ее на тумбочку, — прошептал Малыш. — Мне было не дотянуться, чтобы поставить ее обратно на полку.

— Малыш, Малыш. — Папа ласково потрепал Малыша по голове. — Ну зачем ты берешь такие книжки? Все равно ты до них еще не дорос! И картинок в ней почти нету.

— Все равно я ничего не понял, — соврал Малыш.

— Конечно, не понял. Ведь для этого надо много учиться, вначале в школе, потом в институте — а ты пока еще только в первом классе. "

Источник: http://panda.exler.ru/index.php?id=karlson (Роскомнадзор!)

Несколько дней назад в фейсбучной группе "Художник Виталий Песков" появился еще один старый рисунок этого прекрасного советского карикатуриста — вот этот вот:

В общем, я тут же не удержался от комментария (естественно, вспомнив сей перепост):

-- Древнеперсидский Карлсон, залетевший из прошлого на ковре-самолёте, и постаревший Малыш у окна...)))

Кстати, наши толстые журналы не всегда теперь «считают ниже своего достоинства ... печатать фантастику» — как сетует А. Громова. «Майор Велл Эндью...» Л. Лагина – в «Знамени», «Солярис» С. Лема – в «Звезде» свидетельствуют об известном повороте. Но вот беда – «продукция» этим не ограничивается.

Вот один из тех «образцов», которые автор «Золушки» сочла ныне не существующими.

... Героя звали Мир (сокращение от Владимир).

Мир решил написать стихи , «волнующие, важные для всех людей», — целую поэму «Первый день творения»:

Величием равные богу,

Люди видом и станом,

Звездной дорогой

Мы пришли к Урану.

До этого он писал о любви.

В международных альманахах XXIII века стихи героя печать отказывались. Многоопытный 170-летний редактор сказал: «Мальчик, ты пишешь о том, что ты влюблен в Марусю или Виолу... Ты расскажи не о Виоле, о любви расскажи такое, что интересно всем людям...» Наконец, одно стихотворение все-таки опубликовали в «Лунных известиях» (№ 24 за 2227 год):

Издалека блестит Луна, как золотой бокал,

Вблизи она черным-черна – планета черных скал.

В твоих глазах голубизна, походка так легка,

Но я боюсь: ты как Луна, блестишь издалека.

В «Лунных известиях» редакторы были менее требовательны. «Золотой бокал» показался им образом свежим и точным, не наполненным патокой.

«В тот исторический день Мир записывал все детали. Записал, что он проснулся в семь утра, и записал, что ел на завтрак: свежие абрикосы, синтетическую говядину и чай витаминизированный».

Вслед за героем подробности «исторического дня» распиливания планеты Уран на части записал и писатель Георгий Гуревич, автор рассказа «Первый день творения». Он тщательно воспроизвел звучавшие в голове Мира стихи, образы и сравнения («Это Мир подобрал сравнения за нас. Он всегда подбирал сравнения, глядя на что-нибудь» — шепнул писатель читателям). Из цитируемого видно: главным для Мира была красивость его сравнений.

В окошке видны четыре луны,

Четыре кривых ятагана...

Но один из «ятаганов» — Миранда – выглядела еще и как «золотая вишенка», а другой – Оберон – как «апельсин на черном бархате». На некоторое противоречие между формой апельсина и янычарской сабли Мир, говоря языком двадцатого, а не двадцать третьего века, начихал. А вместе с ним эту процедуру произвел и автор рассказа писатель Георгий Гуревич.

В двадцать третьем веке, как засвидетельствовал мысленно туда пропутешествовавший писатель, даже кибы – кибернетические устройства передавали информацию, конечно же, только в красивых словах. Киба, опускавшаяся на Уран, вещала девичьим голосом, «глубоким и бархатистым»:

«Наконец-то я прозрела! Вижу тусклый бордовый свет, мягкий такой свет бархатного оттенка. На Ариэле я видела у одной девушки такое платье – вишневого бархата...» Вот так! Красиво?.. И без тени иронии.

... Приходится согласиться с А. Громовой: к фантастике, действительно, на протяжении многих лет прикладывалась иная мерка, чем к произведениям прочих жанров. Из трех составляющих название жанра слов подчас меньший вес имело последнее – «литература». Эпитеты «научно» и «фантастическая» были чем-то вроде индульгенций. Используем старый пример, чтобы не распылять внимание читателя. Чересчур гипотетическое определение природы тяготения, данное Георгием Гуревичем в «Первом дне творения», редакторы сочли «допустимым», ибо рассказ – «фантастический». Безвкусную «красивость» «окупила» «научная проблематика». Плохие стихи были подарены герою, а редакторы XX века оказались куда менее требовательными, чем редактор предвидимого автором рассказа альманаха будущего. Рассказ опубликован в книге «Пленники астероида» (Детгиз, 1962) и в сборнике «В мире фантастики и приключений» (Лениздат, 1963), причем соседство с «Солярисом» С. Лема особенно оттеняет его «достоинства».

Но поговорим еще об одном виде произведений, который, по-видимому, можно назвать «фантастикой со взломом».

... Путешествие на планету Уам по милости ташкентского писателя С. Волгина («Звездный бумеранг», Гослитиздат УзССР, 1963) доверчивые любители фантастики проделали, подвергнув свою жизнь риску, ибо воздух на планете Уам более жидкий, чем на земле. Жизнь же, несмотря на это, там истинно райская. Во всяком случае, в том смысле, как представляет себе райскую жизнь ее описатель. Всю работу за тамошних людей исполняют тюти – прехорошенькие куклы-роботы с зелеными, как у радиоприемника, глазами. Им даже ничего не надо приказывать, только подумай: «надо то-то и то-то», и тютя все исполнит, даже потанцует, если лень самому.

Все люди на Уаме – обликом они походи на нас – трезвы и добропорядочны. Есть, правда, там свой грешник: прикладывается частенько к местному алкогольному напитку, но ведь то уамский художник-абстракционист! А все прочие ведут себя хорошо: много заседают, публично каются в ошибках, летают на антигравитационных машинах и поют классические романсы: «Я вас любил, любовь еще быть может, в моей душе угасла не совсем...» — ведь уамцы (или уамляне) с расстояния в пять световых лет издавна принимают передачи земных радиостанций и с интересом слушают про наше житье-бытье...

Первый уамский космический корабль, посланный к Земле, в районе Сихотэ-Алиня сгорел, как метеорит. Во втором тоже произошла накладка с атомарным двигателем. Однако космонавты, которые «рассчитывали на интеллектуальный контакт, обмен информацией», успели в познавательных целях украсть в Ташкенте верблюда, пару овец, двух спящих семиклассников – Володю и Агзама, вместе с кроватями, а заодно и американского туриста Паркера, который, конечно, в отличие от мальчиков, вел себя на чужой планете плохо, пил водку и приставал к уамским женщинам...

Появление на читательской орбите 105 тысяч экземпляров «Звездного бумеранга» — таково название сего поистине «фантастического» произведения – можно было бы сравнить с катастрофой космического плана. Однако, если нельзя предотвратить взрыва «сверхновой» звезды (на данном этапе развития науки, конечно), то появление первозданно невежественных «бумерангов» предотвратить можно. Просто к произведениям научно-фантастического жанра должны предъявляться столь же высокие требования, как и к любым иным произведениям прозы.

А. Громова права, ратуя за самое широкое обсуждение проблем научно-фантастического жанра, за разработку теории советской научной фантастики. Но, разбираясь в обширном литературном хозяйстве нашей научной фантастики, ничего нельзя оставлять незамеченным. И нельзя забывать, что из трех слов, которые составляют название этого жанра, главное слово – литература.

«Литературная газета» № 19 от 13 февраля 1964 года, стр. 3.

Это особенно обидно потому, что у фантастики существует огромная, очень активная и высококвалифицированная аудитория. Если научная фантастика и ходит в падчерицах у «большой литературы», то это не просто падчерица, а именно Золушка, которую всячески обижают только в ее собственной семье и которая на деле оказывается избранницей.

Весной прошлого года московские писатели-фантасты поехали в Харьков по приглашению Общества любителей научной фантастики, Харьков — город заводов и институтов, а значит — город ученых. Общество любителей научной фантастики и возникло при Доме ученых. В его составе — академики, профессора, доценты. Но общество создано на широких демократических началах: в его заседаниях принимают самое активное участие инженеры, техники, преподаватели, врачи, рабочие, студенты, даже школьники старших классов. Зал общества зачастую не вмещает всех желающих. Приходят иной раз человек 500 и в тесноте, да не в обиде сидят (а то и стоят) до полуночи, спорят, рассуждают, мечтают. Выступающих всегда много, уговаривать не приходится. И регламент для всех одинаков — и академику, и школьнику дают пять минут (впрочем, иногда зал голосует — продлить!). Спорят яростно, аргументация остроумна и глубока.

Да и записки, которые писали гостям-москвичам Аркадию Стругацкому, Анатолию Днепрову, отличались от обычных вопросов писателям. Спрашивали: «Что вы думаете о проблеме бессмертия?», «Как вы относитесь к проблеме соотношения сознательного и подсознательного; имеет ли подсознательное право на изображение в научно-фантастической литературе?», «Считаете ли вы возможным создание кибернетической машины, обладающей человеческой психикой?», «Какой вы представляете любовь в будущем?», «Будут ли люди будущего счастливей людей настоящего?»

Писатели — участники встречи — были пока что счастливы в настоящем: это была их аудитория. Именно к этому громадному и все расширяющемуся кругу читателей и адресуется современная фантастика.

Современная фантастика приучает к тому, что мир беспределен и бесконечно разнообразен, к тому, что мир непрерывно меняется, что перемены эти неотвратимы, а последствия их не всегда еще удается предугадать. Все дальше в прошлое отодвигается «юношеская» популяризаторско-приключенческая фантастика. Передовые позиции уже заняла философская фантастика, которая стремится решать коренные проблемы эпохи, то проецируя их в будущее, то изменяя какие-то компоненты настоящего.

Пусть предположения фантаста окажутся вообще ошибочными, — искусство и здесь сыграет свою заветную роль: заставит мечтать, думать, искать, видеть красоту и сложность мира. «Причина, почему искусство может нас обогатить, заключается в его способности напоминать нам о гармониях, недосягаемых для систематического анализа», — говорил Нильс Бор.

Почему же, однако, фантастика все еще находится на положении бесправной Золушки в литературе? Конечно, известную роль тут сыграло и то обстоятельство, что в не столь давние годы фантастика была до такой степени задавлена, загнана на такой крохотный пятачок, со всех сторон стиснутый достопамятными требованиями «ближнего прицела», что не смогла удержаться в границах искусства, сползла на уровень популяризаторства, приправленного для большей удобоваримости приключениями. Но этот период миновал, и скомпрометированный в те годы жанр давно уже доказал свою художественную полноценность. И подлинная причина неравноправия фантастики коренится в другом — в том, что немалое число людей, от которых в той или иной степени зависит «благополучие» жанра, чуть ли не щеголяет своим первозданным невежеством в области науки и техники. И ведут себя эти люди согласно парадоксу Уайльда о бесполезности узнавания: «Джентльмен и так знает все, что ему нужно, а неджентльмену, что бы он ни узнал, не принесет пользы». Такие «джентльмены», ничтоже сумняшеся, публично высказывают свои дремучие взгляды, к примеру, на кибернетику, ничего в ней не смысля и свято веря, что смыслить тут и нечего: джентльмен заранее все знает.

Поэтому теория жанра остается неразработанной, критические статьи о фантастике, изредка (весьма редко!) появляющиеся в печати, носят в лучшем случае характер довольно поверхностного обзора, а обычно выглядят дилетантски беспомощными, порой и грубо заушательскими. Ничего удивительного — о фантастике обычно пишут совершенно случайные, ничего в ней не смыслящие люди.

То, что фантастика продолжает успешно развиваться в этих условиях, говорит о ее большой жизнеспособности. Но, разумеется, такое положение дел не может ей не вредить. Действительно, ведь все поиски фантастики, настойчивые, страстные, ведущиеся в весьма различных направлениях, одинаково игнорируются «серьезной» критикой. Никто не пытается осмыслить, что же хорошо и что плохо в современной фантастике, каковы основы и перспективы развития этого жанра. Вот появилось в прессе несколько рецензий на повести Геннадия Гора (может, потому, что Гор все же «чистый» писатель и критики считают, что он просто на досуге балуется фантастикой?). Гора снисходительно похваливают — мол, ничего, философствуй себе, можно, — а обнаруженные у него недостатки списывают на общий счет фантастики: что с нее возьмешь, такой уж это неполноценный жанр! И фантастика Гора рассматривается, конечно, «самовито», изолированно от всего, что делают другие фантасты. Между тем, если вдумчиво проанализировать проблематику и художественные приемы Г. Гора в сопоставлении, например, с творчеством Стругацких или Днепрова, то станет ясно, что мы имеем дело с принципиально различными направлениями современной фантастики (речь идет в данном случае не об уровне таланта и мастерства, а именно о направлении поисков, об исходных позициях).

Возьмем хотя бы те же сборники, изданные «Знанием». Ведь уже по повестям и рассказам, которые представлены там, ясно, как разнообразна по проблематике и стилевым приемам наша фантастика.

Острый моральный конфликт, лежащий в основе «Далекой Радуги» Стругацких, окрашивает атмосферу этой талантливой повести в суровые и яркие тона трагической романтики, но не делает ее однообразной по колориту: там есть и добродушный юмор, органически присущий творчеству Стругацких, и лирическая любовная сцена (почти уникальное для этих авторов явление), и очень напряженные, остродинамические сцены. Но главное в повести — философские и моральные проблемы, связанные с научным поиском, опасным экспериментом и его последствиями.

Совсем иначе построена вполне реалистическая по приемам «Новая сигнальная» Севера Гансовского. Необычайные события, происходившие с советским солдатом Николаем Званцовым во время войны, и вправду следует отнести не к невозможному, а только к неразгаданному. Странные сны Званцова даже на теперешнем, во многом еще исходном уровне изучения телепатических явлений не кажутся мистическими. Однако их загадочность, резкая необычность придают фантастический колорит задушевному и простому повествованию С. Гансовского.

«Черный столб» бакинцев Е. Войскунского и И. Лукодьянова более традиционен. Необыкновенное явление природы, угрожающее всей земле, и героическая борьба людей против него — проверенная, сотни раз испытанная схема прежней популяризаторски приключенческой фантастики. В умелых руках эта схема безотказно срабатывает, обеспечивая «приличный» средний уровень произведения и его, так сказать, «читабельность». Но она и сковывает писателя, не дает проявиться в полную силу его способностям. Правда, Е. Войскунский и И. Лукодьянов сумели в известной степени преодолеть это сковывающее влияние схемы, постаравшись переместить центр тяжести повествования с событий на людей, на разработку психологии героев.

Остроумная маленькая повесть Н. Разговорова «Четыре четырки» — это образчик фантастики юмористической, знакомой нашим читателям хотя бы по великолепным гротескам Станислава Лема. Но юмор Н. Разговорова гораздо более мягок и спокоен. В искрометных, ошеломляющих богатством фантазии «Звездных дневниках Ийона Тихого» так и слышатся раскаты смеха, то безудержно веселого, то горького и едкого: у Н. Разговорова вместо этого — тихая и добрая улыбка, пастельные тона.

Словом, современная советская фантастика представлена в двух этих сборниках хорошо и разнообразно. А вот с критикой дело обстоит иначе, и это не случайно.

Посмотрите на критические статьи, помещенные в сборниках «Знания»: ведь по ним трудно понять, кто же пишет хорошо и кто плохо, кто талантлив и смел, кто бездарен и подражателен. Можно сказать в качестве объяснения, что критики, проявляющие постоянный интерес к фантастике (такие все же есть, хоть их по пальцам перечтешь), в кои-то веки получив трибуну для выступления, стараются поддержать честь жанра, стоять «спиной к спине у грота». Но объяснение — не оправдание. Приводит это, по логике вещей, к тому, что, например, Е. Брандис и Вл. Дмитревский в статье «Век нынешний и век грядущий» о новаторской яркой повести братьев Стругацких говорят в том же благожелательно-безразличном тоне, что и о немыслимо разбухшем, сером и невыразительном романе Г. Мартынова «Гость из бездны», — мол, и у Стругацких, и у Мартынова есть недостатки, но есть и достоинства. А в общем «нельзя умолчать», как говорят авторы статьи, и об А. Днепрове (который, как бы строго о нем ни судить, демонстрирует в своем творчестве одно из принципиально важных и интересных направлений современной фантастики), и об Ал. Шалимове, который довольно грамотно компонует свои рассказы из готовых деталей: все, дескать, неплохи, все фантасты.

Нашей фантастике нужно не снисходительное и неразборчивое похваливанье, а серьезный анализ специфики и перспектив жанра, трезвый и бескомпромиссный разговор о достоинствах и недостатках. Проблемы жанра фактически не разработаны, а истина, как известно, рождается в спорах. Поэтому, веря в то, что издательство «Знание» продолжит начатое дело, альманах научной фантастики будет жить, хочется пожелать, чтобы отдел критики в этом альманахе строился в основном на смелой, свободной дискуссии, на столкновении различных точек зрения.

Инициатива издательства «Знание», конечно, заслуживает всяческой поддержки. Если ему удастся создать полноценное периодическое издание — трибуну советской фантастики, — это будет большое дело.

А сборники «Новая сигнальная» и «Черный столб» показывают, что все основания для успеха есть, — нужны только энергия и решимость издательства. Промахи, о которых шла речь, исправимы и, в сущности, естественны: ведь «Знание» взялось за новое для себя дело, и дело непростое вдобавок. Тем более следует поддержать издательство.

И если альманах будет выходить, может появиться и принц, который выведет Золушку-фантастику из несправедливого угнетения... Только кто сыграет роль принца? А вдруг да Союз писателей? Или это уж слишком сказочно даже для фантастики?

Ариадна ГРОМОВА

«Литературная газета» № 14 от 1 февраля 1964 года, с. 2-3.

Среди его рассказов выделяются три и все они не переводились на русский язык даже в самиздате. Это: “The end of summer” (1954), “Nobody bothers Gus” (1955), “Wall of crystal, eye of night” (1961). Первый из них имеет три попадания в большие антологии Best SF и финальную номинацию на Хьюго, у второго — шесть попаданий в большие антологии Best SF и тоже есть финальная номинация на Хьюго, у третьего — четыре попадания в большие антологии Best SF. Бесспорно, они не могли не привлечь моего внимания как фаната Золотого Века. Просто читать по-английски я не люблю, так как с содержанием знакомишься, но вот многие нюансы проходят мимо. Поэтому перевести второй рассказ “Nobody bothers Gus” — самый известный и главный рассказ Будриса — я никак не мог.

Знакомлю с переводом этого рассказа всех желающих фантлабовцев.

Алгис Будрис

Никто не досаждает Гусу

Двумя годами ранее Гус Кусевич медленно ехал по узкой задней дороге в Бунесборо.

Это была приятная местность для медленной езды, особенно поздней весной. На дороге больше никого не было. Деревья распустились пышной богатой тёмно-зелёной листвой, ещё не опаленной летним зноем. Был свежий и прохладный полдень. Не доехав до городской черты Бунесборо, он увидел обветшалый коттедж, выставленный на продажу вместе с участком в четверть акра.

Он остановил свою машину, соскользнул с сиденья и стал рассматривать дом.

Тот требовал окраски, стены меняли свой цвет от белого до серого, вся отделка выцвела. Не хватало черепицы, на крыше зияли квадраты черноты на выбеленных солнцем кедровых досках, на некоторых окнах неизбежно были треснутые стёкла. Но рамы не покривились, а крыша не обвисла. Трубы стояли прямо.

Он посмотрел на разбросанные ветром по лужайке и кустарнику клочья сена. Его широкое невзрачное лицо сложилось в тихую улыбку, ограниченную шрамами. Его руки зачесались взять лопату.

Он вышел из машины, перешёл дорогу, подошёл к двери коттеджа и переписал данные дилера по недвижимости, которые были на карточке, прикреплённой к двери.

Ныне, почти два года спустя в начале апреля Гус удобрял почву своей лужайки. Он установил за домом сетчатый экран и просеивал через него почву. Потом он смешивал её с размельчённым торфом и развозил в тачке по лужайке, раскидывая в маленькие кучки. Затем он заботливо граблями разгребал эти кучки по свежей траве так, чтобы земля закрывала только корешки и не мешала расти листикам. Он стремился закончить до начала второго тайма матча Гигантов против Кодаков. Он очень хотел посмотреть игру, так как у Rодаков подающим был Хэлси, а он добродушно симпатизировал Хэлси.

Гус работал без лишних движений и ненужной затраты энергии. Один или два раза он делал перерыв и выпивал пива в тени в розовой беседке, которую поставил перед домом. Несмотря на раннее утро, солнце жарко пекло и он снял рубашку.

Он ещё не успел закончить, как перед домом опустился избитый флайер. Под шквалами его роторов спустился долговязый человек в поношенном саржевом костюме. Его волосы липли к его голове. Он смотрел на Гуса неуверенно.

Гус мельком взглянул на флайер, пока тот спокойно опускался. Он разобрал едва читаемую надпись “Офис клерков графства Фэлмоут”, написанную на обшарпанной двери, пожал плечами и продолжил свою работу.

Гус был крупным мужчиной. Его плечи были тяжёлыми и широкими, его грудь была могучей, с толстыми чёрно-серыми волосами. Его живот с годами немного потяжелел, но был покрыт мощными слоями мышц. Его руки были тоще, чем бёдра у многих, а кулаки огромны.

Его лицо было изборождено сетью морщин и складок. Его плоские щёки пересекали две глубокие борозды, бегущие по обеим сторонам изогнутого носа, переходящие в складки вокруг его широких губ и уходящие далее к челюстям. Его бледно-голубые глаза вращались над высокими скулами, покрытыми морщинками. Его коротко остриженные волосы были белы как хлопок.

Регулярное нахождение на открытом воздухе дало его телу загар, а лицо было вообще перманентно коричневым. Загар на его теле прерывался в некоторых местах белыми пятнами от рубцов и шрамов. Тонкая линия от ножевой раны начиналась от верха его шортов и тянулась по правой стороне живота. Другие значительные слои рубцов находились у костяшек его тяжёлых пальцев.

Клерк посмотрел на почтовый ящик и сверил имя на нём с конвертом, который держал в своей руке. Он остановился и снова посмотрел на Гуса с таинственной нервозностью.

Гус внезапно понял, что появление клерка, вероятно, не является обнадёживающим. От просеивания и разгребания земли в воздухе стояла пыль. Она вместе с потом покрывала его лицо, грудь, руки и спину. Гус знал, что он не выглядит джентльменом даже тогда, когда чисто вымыт и блестяще одет. Понятно, что он не мог винить клерка за его испуганный вид.

Гус попытался обезоруживающе улыбнуться.

Клерк облизал свои губы, прочистил горло лёгким кашлем и, кивнув головой на почтовый ящик, сказал:

— Это верно? Вы мистер Кусевич?

Гус кивнул.

— Это верно. Чем я могу вам служить?

Клерк держал конверт.

— Получите извещение от Окружного Совета, — пробормотал он, но очевидно ему требовалось чрезвычайно много усилий, чтобы связать Гуса с розовой беседкой, с аккуратно рассаженными и заботливо ухоженными грядками растений, с живой изгородью, с уложенной камнями дорожкой, с небольшим прудиком с золотыми рыбками под ивой, с окрашенным в белый цвет коттеджем, в котором были аккуратные окна с яркими ставнями и занавесками за искрящимися стёклами.

Гус ждал, пока мужчина соберётся со своими мыслями, но что-то внутри его тихо оборвалось. Он уже прошёл через множество таких моментов недоумения с другими людьми, так что он был привычен к ним, но сегодняшний случай был не совсем обычным.

— Хорошо, проходите в дом, — сказал он после приличной паузы. — Здесь очень жарко, а у меня в холодильнике пиво.

Клерк заволновался опять.

— Мне только надо доставить вам это извещение, — сказал он, продолжая оглядываться вокруг. — Место вам досталось прелестное, не правда?

Гус улыбнулся.

— Это мой дом. Мужчина любит жить в прелестном месте. Вы торопитесь?

Казалось, клерк задумался о чём-то. Потом встрепенулся, осознав, что ему задали прямой вопрос.

— Что?

— Вы не спешите? Зайдите в дом, выпейте пиво. Никому не хочется полыхать в жаркий весенний полдень.

Клерк нехотя улыбнулся.

— Нет … пожалуй, нет.

Он просветлел:

— Помните о моём извещении.

Но Гус затащил его в дом, хитро улыбаясь. Никто не посещал его с тех пор, как он перебрался сюда — клерк был первым визитёром. Здесь не бывали ни посыльные, ни доставщики, так как Бунесборо был столь мал, что вы сами должны были делать свои покупки. Не бывали тут, конечно, и работники почтовых служб доставки, так как Гус не получал никакой почты.

Он проводил клерка в гостиную.

— Садитесь. Я сейчас вернусь.

Он быстро вышел на кухню, достал пиво из холодильника, поставил на поднос стаканы, насыпал в вазу чипсов и кренделей и принёс всё это в гостиную. Клерк стоял, рассматривая библиотеку, которая занимала две стены гостиной.

Наблюдая за его лицом, Гус с неподдельным сожалением понял, что этот мужчина не относится к кругу тех людей, которые не сомневаются, что такая глыба как Гус Кусевич может прочесть любую из этих книг. С клерком ещё можно было бы о чём-нибудь поговорить, если развеять его заблуждения. Но он был явно убеждён, что физически очень мощный человек слишком глуп, чтобы читать книги. Особенно такой человек, как Гус. Был бы это один из юнцов колледжа, нахватавшийся политики, но здоровяк не может себя так вести.

Гус понял, что от клерка чего-то другого и ожидать нельзя было. Ему надо было раньше разобраться, стоило компанействовать с клерком или нет. Гус всегда был голоден до компаний, но сейчас он понял, раз и навсегда, что он уже не хочет никаких компаний.

Гус поставил поднос на стол, быстро откупорил пиво и вручил его клерку.

— Благодарю, — пробормотал клерк. Он сделал глоток, громко выдохнул и вытер рот тыльной стороной ладони. Он снова осмотрел комнату. — И много вы отдали, чтобы купить всё это?

Гус пожал плечами.

— Многое я сделал сам. Полки, мебель и подобные вещи. Некоторые картины я купил, как и книги и магнитофонные записи.

Клерк крякнул. Он явно был не в своей тарелке из-за того извещения, которое принёс. Гус встретил его удивлённым, что было в порядке вещей, но было ошибкой угощать его пивом — теперь приходилось вежливо ждать, пока он закончит с ним, чтобы задать ему вопросы.

Гус подошёл к телевизору.

— Вы бейсбольный болельщик? — спросил он клерка.

— Конечно!

— Скоро будет игра Гиганты-Кодаки.

Гус включил телевизор. Он сел на стул, подложив маленькую подушечку, чтобы не испачкать сиденье. Клерк ходил по комнате, посматривая на экран и делая маленькие глотки своего пива.

Начался второй период и в самый горячий момент сета на экране появилась знакомая фигура Хэлси. Гибкий молодой левый крайний совершал броски своим обычным плавным движением, как будто совсем без усилий, но мяч пролетал мимо отбивающих с таким свистом, который был отчётливо слышен в микрофон.

Гус кивнул на Хэлси:

— Он великолепный питчер, не правда?

Клерк пожал плечами.

— Похоже, да. Хотя лучшим игроком у них является Уокер.

Гус вздохнул, словно он что-то опять забыл. Клерк определённо не обращал большого внимания на Хэлси. И он испытал некоторое раздражение к этому человеку за его типичные предубеждения о том, что хорошо, а что нет, кто имеет право выращивать розы, а кто не имеет.

— Вот так сразу, — сказал Гус клерку, — вы можете вспомнить, какой в прошлом году установил рекорд Хэлси?

— Нет, не скажу, — вновь пожал плечами клерк. — Было бы неплохо, если бы я мог так много помнить. Было 13-7, что-то такое.

— У-ух! Как Уокер сделал это? — кивнул Гус.

— Уокер! Он выиграл двадцать пять периодов. А тут трое не-нападающих! Как он это сделал? Ух!

Гус помотал своей головой.

— Да, Уокер хороший питчер, но он не запитчил других не-нападающих. И он одержал победы только в восемнадцати периодах.

Клерк наморщил лоб. Он было открыл рот, чтобы поспорить, но остановился. Он выглядел самоуверенным, пока не понял, что память его подводит.

— Да, думаю, вы правы. Это Сэм Хилл заставил меня думать, что Уокер очень крутой малый. Вы знаете, я всю зиму говорил так об Уокере, и никто не сказал мне, что я ошибаюсь, — клерк почесал свою голову. — Но кто-то у них управлял игрой! Что за ерунда! — сказал он, нахмурившись.

Гус молча наблюдал, как Хэлси делал третий страйк, и на его лице медленно сформировалась улыбка. Хэлси был ещё очень юн, но делал уверенные шаги. Он бросался в игру со всей энергией и наслаждением, словно был опытным игроком в самом расцвете сил, и там, на поле, под солнцем он был хорош, как никакой другой бейсболист до него.

Гус следил, как скоро Хэлси увидит ловушку, которую сам себе организовал.

Это было не соревнование. Не для Хэлси. Для Кристи Мэтьюсона это было соревнование. Для Лефти Гроува и Диззи Дина, для Бобба Феллера и Слэтса Гулда это было соревнование. Но для Хэлси это был своего рода пасьянс, который всегда раскладывался.

Очень скоро Хэлси осознал, что ему не стоит мешать себе в этом пасьянсе. Если бы вы знали, что намеренно обманываете себя и не можете победить — разве это хорошо? В эти дни Хэлси понял, что на Земле нет игры, в которую он бы не победил — было ли это физическое соревнование, организованное и называемое игрой, или пинбольная машина с миллиардами крючков, называемое Обществом.

И что затем, Хэлси? Что затем? Если ты узнаешь, пожалуйста, от имени какого-нибудь братства, которое мы разделяем, сообщи мне.

Клерк подал голос:

¬— Это не имеет значения, я думаю. Я всегда могу посмотреть в своей книге рекордов дома.

Да, можете посмотреть, прокомментировал сам себе Гус. Но вы никогда не осознаете, о чём это говорит. Если вы так сделаете, значит, забыли и никогда не вспомните.

Клерк выпил своё пиво, поставил пустую бутылку на поднос и мог теперь вспомнить, зачем он пришёл сюда. Он вновь осмотрел комнату, словно память была своего рода сигналом.

— Очень много книг, — прокомментировал он.

Гус кивнул, следя за тем, как Хэлси вернулся на позицию питчера.

— Вы прочитали их все?

Гус покачал головой.

— А как насчёт одной, написанной Миллером? Я слышал, что это замечательная книга.

Так, у клерка был узкий интерес по определённому аспекту определённого рода литературы.

— Я её поддерживаю, — ответил Гус искренне. — Я как-то прочитал первые три страницы.

После них он уже понял, как всё пойдёт дальше и кто что будет делать, и потерял интерес к книге. Библиотека была ошибкой — всего лишь одной из дюжины простых экспериментов.   Если он хотел ознакомиться с человеческой литературой, он мог легко подобрать её, просматривая книжные магазины, вместо того, чтобы покупать книги и делать по существу то же самое дома. Он не мог надеяться вызвать какое-либо эмоциональное сочувствие независимо от того, что он сделал.

Хотя стоит признать, что ряды бесполезных книг лучше голых стен. Атрибуты культуры были своего рода оплотом, хотя культура изученная, а не прочувствованная значила не больше для него, чем культура инков. Как бы он не пытался, инком ему не стать. Как и майя или ацтеком, ну может за исключением их дальних родственников.

Но у него не было своей собственной культуры. Была пустота, которая болела, т.е. безродность, полное отсутствие места, на которое можно стать и сказать: “Это моё собственное”.

Хэлси выбил в иннинге первого отбивающего с помощью трёх питчей. Затем он запустил медленный плавающий мяч там, где у отбивающего была самая лучшая позиция отбить мяч, и даже не поднял глаз, когда тот со свистом улетел с площадки. Он выбил следующих двух игроков с помощью суммарно восьми питчей.

Гус медленно покачал своей головой. Это был первый симптом, когда ты уже не заботишься о том, чтобы гибко относиться к предоставляемой форе.

Клерк держал конверт.

— Здесь, — сказал он резко, наконец, преодолев свою нерешительность и решая выполнить своё дело, вопреки очевидной нервозности из-за возможной реакции Гуса.

Гус открыл конверт и прочитал извещение. После этого он оглядел комнату. Тёмное облако, должно быть, набежало на его лицо, так как клерк ещё более заволновался.

— Я … я хочу, чтобы вы знали, что я сожалею. Думаю, все мы так делаем.

Гус поспешно кивнул.

— Конечно, конечно.

Он встал и посмотрел в переднее окно. Он криво улыбнулся, глядя на заботливо разбросанную по ухоженной лужайке почвенную подкормку. Лужайка медленно изменялась по его замыслу — он запахал её в прошлом году, убирал камешки, засеивал, поливал, перелопатил все участки со цветами … ах, сейчас уже не было смысла заниматься этим. Все его замыслы, коттедж, вообще всё было обречено, так вот.

— Они … они решили … двенадцатиполосная дорога … грузовая магистраль, — объяснял клерк.

Гус рассеянно кивал. Клерк подошёл ближе и сказал:

— Мне сказали сказать вам это. Не в письменной форме.

Он подошёл ещё ближе и, прежде чем начать говорить, осмотрелся вокруг. Он доверительно взял Гуса за голое предплечье.

— Любую цену предлагают вам, — пробормотал он. — Всё будет о'кэй, если вы не станете слишком жадничать. Окружное правительство платить не будет. И даже не штат. Вы понимаете, что я говорю?

Гус понимал, что имеет в виду клерк. Двенадцатиполосную дорогу никто другой строить не будет, кроме национального правительства.

Он понял и ещё кое-что. Национальное правительство не станет строить такую дорогу, не будь весомых причин.

— Автомагистраль между Холлистером и Фарнхэмом? — спросил Гус.

Клерк побледнел.

— Точно не знаю, — пробормотал он.

Гус хитро улыбнулся. Пусть клерк сам догадывается, как он узнал. Это не такой уж большой секрет, по крайней мере, не после того, как оценка проведена и цель стала очевидной. Но клерк не стал долго догадываться.

Гуса прошил укол упрямой несговорчивости. Её источник был в гневе, подымавшемся из-за утраты коттеджа, и не было причин, почему не дать ей развиться.

— Как вас зовут, — спросил он вдруг.

— А … Гарри Данверс.

— Хорошо, Гарри, предположим, я могу остановить строительство этой автомагистрали, если захочу? Предположим, я скажу вам, что любой бульдозер, появившись здесь, будет выведен из строя, что ни одна лопата не коснётся здесь земли, что ни одна шашка динамита не взорвётся, если они вздумают её взорвать? Предположим, я скажу вам, что если они проведут тут автомагистраль, она мягко завернётся, как мороженое и утечёт как река, как только я этого захочу?

— Что?

— Дайте мне вашу ручку.

Данверс механически вытащил её и вручил ему. Он положил её между ладонями и скатал в шарик. Он бросил его на толстый коврик и поймал, когда шарик резко отскочил от коврика. Гус пальцами придал шарику цилиндрическую форму. Он открутил крышку с бутылки, расплющил её двумя пальцами, нацарапал на ней и вновь вернул старую форму. Затем с помощью ногтя он выдавил чернила и нацарапал имя “Данверс” ниже металлического слоя. Затем он закрутил крышку обратно, и вручил ручку клерку.

— Сувенир, — сказал Гус.

Клерк уставился на неё.

— Всё нормально? — спросил Гус. — Вам любопытно, как я это сделал, и кто я такой?

Клерк помотал своей головой.

— Хороший фокус. Вы фокусник и должны тратить много времени, чтобы практиковаться, нет? Не скажу, что я могу позволить себе тратить столько времени на хобби.

Гус кивнул.

— Неплохо. Звучит как практическая точка зрения, — сказал он и подумал: “особенно когда мы все автоматически ограничиваем наше любопытство. А у тебя какая точка зрения?”

Он посмотрел поверх плеча клерка на лужайку, и на его лице возникло печальное выражение.

Только Бог может создать дерево, подумал он, глядя на кусты и цветы. Следует ли нам искать свои вызовы в ландшафтном садоводстве? Следует ли нам становиться садовниками для богатых домовладельцев, управляя старыми ржавыми грузовиками, заправляя газонокосилки, ползая на коленях по лужайкам с ножницами, заходя на кухню и прося кружку холодной воды в жаркий солнечный день?

Автомагистраль. Да, он может остановить её. Или заставить пройти мимо него. Но не было способов не вызвать любопытства, не больше, чем способов остановить его сердце, шаг за шагом. Он напряг свой мозг до предела — никто никогда и не увидит коттеджа, лужайки, розовой беседки и побитого жизнью старого человека, пьющего своё пиво. Или даже видя их, но не обращая на них никакого внимания.

Но в первый раз, когда он попал в город или когда умер, сдерживающее поле было выключено, ну и что? Любопытство, потом исследование, потом возможно часть теории, тут и там подогнанная к чему-либо. И что потом? Погром?

Он помотал головой. Люди не выиграют, они чудовищно проиграют. Вот почему он не мог оставить людям подсказку. Он не был склонен к забою овец и сомневался, что у его коллег есть такая склонность.

Его коллеги. У Гуса рот растянулся в улыбке. Единственным, в ком он мог быть уверен, это был Хэлси. Должны были быть и другие. Но способов обнаружить их не было. Они не вызывали у людей каких-либо реакций и не оставляли следов, по которым их можно было проследить. Их можно было обнаружить, если только они сами себя показывали, как Хэлси. К сожалению, между ними не было личной телепатической связи.

Гус удивлялся, что Хэлси надеется сообщить о себе, чтобы с ним связались. Он удивлялся, что Хэлси подозревает о наличии подобных ему. Гус удивлялся, что Хэлси сообщает лично ему, так как имя “Гус Кусевич” попало в бумаги случайно.

Это зарождение моей расы, подумал он. Первое поколение — и это очень важно, что где-то есть и женщины.

Он повернулся к клерку.

— Я хочу столько, сколько я и заплатил за это место, — сказал Гус. — И не больше.

Глаза клерка расширились. Потом он расслабился и пожал плечами.

— Ваше дело. Но я бы хорошенько подоил правительство.

Да, думал Гус, ты бы без сомнения так и сделал. А я нет, потому что не могу забрать конфеты у детей.

Итак, супермен собрал свой багаж и вышел за пределы людской дороги. Гус про себя усмехнулся. Сдерживающее поле. Сдерживающее поле. Трижды проклятое, всегда благожелательное, надёжное, автономное, защитное сдерживающее поле.

Эволюция, к несчастью, не осознаёт, что есть такая вещь, как человеческое общество. Она создаёт из человеческого материала существо с определённой модификацией, практическое пси. И чтобы защищать этот слабый новый вид, чьи представители так редки, она даёт им идеальный камуфляж.

Результат: когда юный Августин Кусевич был зачислен в начальную школу, обнаружилось, что у него нет свидетельства о рождении. Ни один роддом не подтверждал его рождения. Жёстким фактом было то, что в течение нескольких дней родители как-то забыли об его существовании.

Результат: когда юный Гусси Кусевич поступал в высшую школу, обнаружилось, что он не поступал в среднюю школу. И не имело значения то, что он называл имена учителей, названия рабочих тетрадей, номера учебных классов. Не имело значения и то, что он воспроизводил табели успеваемости. Оригиналы отсутствовали, а мучительные опросы были забыты. Но никто не сомневался в его существовании — люди помнили о нём, о том, что он делал и что делалось с ним. Однако помнили так, словно вычитали всё это в крайне скучной книге.

У него не было друзей, не было подруги, не было прошлого, не было настоящего, не было места, чтобы проявить себя. Если бы существовали привидения, только среди них он мог бы найти равного себе товарища.

В подростковом возрасте он обнаружил, что совершенно не вовлечён в человеческую расу. Он изучал её, потому что она являлась заметным элементом окружающей его среды. Но он жил вне неё. Ничего нельзя было сказать об его личных человеческих качествах — мотивациях, морали, привычках. Моральные устои никак не отражались на нём. И он, конечно, никак не реагировал на них.

Жизнь крестьянина в древнем Вавилоне интересует только нескольких историков и этнологов, но никак не того, что хочет быть древневавилонским крестьянином.

Имея решение уравнения для человеческого общества со своей бесстрастной точки зрения и ведя себя как натуралист, обнаруживший, что олень очень обожает зелёные листья осины, он погрузился в физическую разрядку. Он открыл для себя трепет сражения и победы в нём, заставляя кого-нибудь щёлкать его по носу.

Он мог бы стать постоянным рабочим в доках Манхэттена, если бы один из грузчиков не ударил его ножом для резки картона. Культурный спрос на него был очевиден. Но ему пришлось убить грузчика.

Это было концом его нерегулируемого личного сражения. Он почувствовал не ужас, а отвращение, и понял, что ему надо избегать убийств. Не было никакого следствия, никаких розысков.

Так что на этом всё и закончилось, но привело его к единственно возможному уклонению от той ловушки, в которой он родился. Интеллектуальное соперничество было бессмысленным, а вот спортивное стало выходом. Спорт одновременно регулировал его усилия и подводил их под журналистское освещение, что делало его жизнь целостной и даже известной. Люди постоянно забывали его достижения, но когда они обращали внимание на рекорды, они несомненно встречали его имя. А досье могло ошибаться. Школьные рекорды могли исчезнуть. Но что-то более сильное, чем сдерживающее поле, требовалось, чтобы отбросить гору новостей и статистических данных, которые толкают в спину даже посредственных атлетов.

Гусу казалось, и он много об этом думал, что такая прогрессия была бы неизбежной для любого мужчины его типа. Когда три года назад он впервые увидел Хэлси, эта его гипотеза подтвердилась. Но какая польза ему была от Хэлси? Проводить сеансы взаимного утешения? Он не собирался устанавливать с ним контакт.

Клерк прокашлялся. Гус повернул в его сторону свою голову с удивлением. Он совсем забыл о нём.

— Ну, думаю, я пойду. Помните, вам дано только два месяца.

Гус сделал неопределённый жест рукой. Этот мужчина доставил своё извещение. Почему он не признает, что сослужил ему службу?

Гус печально улыбнулся. Какую службу сослужил Homo Undescriptus, человек неописанный, и куда он пойдёт? Хэлси спускался с холма по хорошо заметному следу. Где были другие? Они были на другой тропе, не было видно даже их голов. Он и подобные ему могли узнать друг друга только с помощью тщательного просмотра и отсева, следовало следить за людьми, на которых не обращают внимания.

Он открыл дверь клерку, увидел дорогу и вновь его мысль вернулась к автомагистрали.

Автомагистраль пройдёт через Холлистер, который был железнодорожным узлом, на Фарнхэм, где располагалась военная авиабаза Воздушных Сил. Его давние вычисления по социоматематике дали предсказание, что на этой авиабазе будет построен и запущен в космос первый межзвёздный корабль. Грузовики будут мчаться по этой автомагистрали, кормя раскрытую пасть людьми и материалами.

Он облизал свои губы. Где-то высоко в космосе, за пределами Солнечной системы была другая раса. Отпечаток их визита сюда был очевиден. Люди встретятся с порождениями пришельцев. И он мог предсказать результат: люди победят.

Он сомневается, что Гусу Кусевичу стоит исследовать вызовы, которые лежат среди звёзд. Даже с альбомами для вырезок, полными разных сообщений и статей, он едва смог сделать так, чтобы его успехи проникли в общественное сознание. Хэлси, который переписал все бейсбольные рекорды в книгах, известен как отличный МЕСТНЫЙ игрок-питчер.

Какие свои полномочия он может предъявить Воздушным Силам? И кто их назавтра уже вспомнит, даже если он что-то и предъявит? Что будет с записями о его прививках, его медицинских осмотрах, его тренировках? Кто будет помнить о том, чтобы у него была постель, были запасы продуктов, чтобы учесть его потребности среди общих потребностей, когда придёт время учитывать кислород?

Спрятаться? Ничего более простого. Но, опять-таки, кто не умрёт, если жить в тесной клетушке в условиях жёсткой экономии? Какую овцу он убьёт и с какой целью в следующем своём исследовании?

— Ну, всего хорошего! — сказал клерк.

— До свидания! — сказал Гус.

Клерк спустился с крыльца и сел в свой флайер.

Я думаю, сказал Гус себе, что было бы лучше для нас, если бы эволюция была чуть менее покровительственной и чуть более вдумчивой. Случайный погром не нанесёт нам заметного вреда. Гетто по крайней мере решит проблему ухаживания.

Наше семя уже пролилось на землю.

Внезапно Гус побежал к флайеру, словно чем-то подстёгнутый, тем, что он не мог назвать. Сквозь открытую дверь флайера он увидел, что клерк смотрит куда-то вниз с тревогой.

— Данверс, вы же спортивный болельщик, — сказал Гус поспешно и понял, что его голос звучит слишком взволнованно и что он пугает клерка.

— Да, это так, — ответил клерк, отпрянув немного от Гуса.

— Кто является чемпионом мира в супертяжёлом весе?

— Майк Фрэйзер. Нет?

— Кого он победил в бою за титул? Кто претендовал на звание чемпиона?

Клерк сжал свои губы.

— Ух. Прошли годы … Ну и дела. Не знаю. Не помню. Я мог бы глянуть.

Гус медленно выдохнул. Он полуобернулся и посмотрел на коттедж, лужайку, цветочные клумбы, дорожку, беседку и прудик с рыбками под ивой.

— Никогда не помнят, — сказал Гус и пошёл обратно к домику, пока клерк подымал свой флайер в воздух.

От телевизора шёл гул. Гус оценил ситуацию в игре. Она стремительно развивалась. Хэлси выбил одного нападающего, и питчер Гигантов ответил тем же. Счёт был 1 – 1. Гиганты были в игре, им оставался последний аут в девятом иннинге. Камера сфокусировалась на лице Хэлси.

Хэлси посмотрел на отбивающего с абсолютным равнодушием в своих глазах, потом завёлся и бросил мяч.