Калейдоскоп фантастики

Как менялась популярность попаданческой литературы

В России книги о попаданцах стали массово издаваться в девяностых годах, а с начала нулевых их популярность росла лавинообразно. Количество новых публикаций достигло исторического пика в 2021 году: 493 произведения русскоязычных авторов за год, включая самиздат.

Сегодня каждая седьмая книга в базе «Лаборатории фантастики» — попаданческая. На момент исследования эта база содержала 74 315 текстов, в том числе о попаданцах в широком смысле — 10 570. Для дальнейшего анализа были исключены повторения внутри авторских циклов — получилось 8759 книг.

Источники: «Лаборатория фантастики», расчеты Т⁠—⁠Ж

О чем самые популярные книги о попаданцах

Чтобы оценить тематику произведений, посмотрели на общий характер повествования и сюжетные ходы по классификации «Лаборатории фантастики», не считая метки «Попаданцы». Ожидаемо большинство книг — приключенческие: 61%, или 5336 текстов. Далее с большим отрывом от первого места следуют произведения о социальных проблемах: 9%, или 516 текстов.

Главная тема историй о попаданцах — путешествие к особой цели. Об этом написана каждая пятая книга: 22%, или 1931 текст. Вторая по популярности тема — психология: становление или взросление героя. Об этом рассказывает каждая шестая книга: 17%, или 1523 текстов. Также к теме становления близок корпус произведений о необычных качествах главного героя, например о способностях мага, целителя, демона, супербойца: 8%, или 700 текстов.

Самый популярный жанр-обертка для попаданческой литературы — научная фантастика, таких книг более половины — 57%, или 5024 текста. В жанре фэнтези написано около трети книг. Кроме того, небольшое число попаданческих историй разворачивается в других жанрах: мистики и ужасов — 201, сказки и притчи — 126, магического реализма — 68, в мире на основе компьютерной игры — 20 книг.

Герои-попаданцы — «универсальные солдаты», которые решают едва ли не все проблемы человечества. Поэтому в попаданческой библиотеке можно найти книгу почти на любую тему: от искусственного интеллекта и генетических экспериментов до загробной жизни и пророчеств.

Источники: «Лаборатория фантастики», расчеты Т⁠—⁠Ж

Куда попадают герои

В большинстве попаданческих романов персонажи путешествуют в другой мир: 58%, или 5054 произведения. Перемещения во времени встречаются примерно в полтора раза реже: их 40%, или 3533 текста.

При этом герои чаще переносятся в прошлое: 35%, или 3087 всех книг. В будущее — значительно реже: всего 3%, или 244 книги. Меньше всего произведений с обратным вектором, когда необычные персонажи попадают в наше время: 2%, или 202 текста.

Место. Если посмотреть на места попадания героев — большинство сюжетов разворачивается на Земле: 62%, или 5465 книг. В произведениях с вымышленными земными странами и континентами встречаются Гиперборея, Атлантида, Бермудский треугольник и другие — таких менее 1%.

Второе по популярности место действия книг о попаданцах — параллельный мир или вселенная. Об этом повествует каждая пятая книга: 21%, или 1863. Чуть более 1% героев путешествуют в литературные и виртуальные миры: 71 и 40 книг соответственно. Космос — редкая локация для попаданцев: всего 7%, или 577 книг.

Время. Что касается времени переноса, попаданцы «облетели» все близкие и далекие эпохи: от мезозоя с динозаврами до далекого будущего на 20 млн лет вперед. При этом чем ближе шкала книжного времени к современности, тем больше на ней попаданцев.

Действие почти половины книг происходит в современную эпоху: 20 век — 25%, или 2169 книг, 21 век — 23%, 2046. Из более ранней истории наиболее популярно Средневековье: 7%, или 625 текстов. А также Новое время: 9%, или 764 текста. Если посмотреть на попаданцев в русскую историю — всего таких произведений 3366, — результаты будут похожими: 20 век — 1291 текст, 21 век — 932.

Источники: «Лаборатория фантастики», расчеты Т⁠—⁠Ж

Рейтинг популярных писателей о попаданцах

Для рейтинга проанализировали 3008 писателей из библиотеки «Лаборатории фантастики», включая тех, кто писал о попаданцах в соавторстве.

При этом оценили отдельно современных представителей этого жанра и классиков фантастики, которые использовали сюжеты о попаданцах лишь время от времени. Чтобы выделить самых читаемых авторов и наиболее успешные книги, исследователи ранжировали их по общему количеству полученных оценок.

Среди самых популярных современных писателей о попаданцах семь из десяти работают в жанре фэнтези: Виталий Зыков, Юрий Никитин, Андрей Белянин, Оксана Панкеева, Александр Прозоров, Павел Корнев и Александр Рудазов. Остальные — фантасты: Артем Каменистый, Роман Злотников и Александр Мазин.

В десятке самых читаемых классиков преобладают иностранные писатели, в частности, Клайв Стейплз Льюис и Эдгар Райс Берроуз. Среди отечественных мастеров литературы чаще других читают Владислава Крапивина и Кира Булычева.

Подробный текст исследования с литературным экскурсом, где еще больше цифр и инфографики, можно посмотреть на сайте медиа Т—Ж.

Прежде всего В. Азеф совершенно прав, говоря о том, что красно-серые томики «Библиотеки современной фантастики» популярны необыкновенно. Достаточно сказать, что планировалась «Библиотека» как пятнадцатитомник, но по многочисленным просьбам читателей издательство «Молодая гвардия» «продлило» её ещё на десять томов. Несколько смутил нас, правда, тот факт, что из 24 вышедших книжек «Библиотеки» лишь четыре отданы советской фантастике. Но в конце концов, подумали мы, аргумент «мало, зато хорошо» заслуживает внимания. Наверное, роман Владимира Савченко «Открытие себя» — выдающееся произведение, если автор его — в общем-то почти новичок в фантастике — поставлен издательством в один ряд со «звёздами» отечественной и зарубежной научно-фантастической литературы. С такой мыслью мы и открыли вышеупомянутый том.

…Инженер Кривошеин, главный герой романа, совершает грандиозное открытие (правда, заметим, уже давно запатентованное в фантастике): изобретает машину, которая «дублирует» людей. И вскоре по страницам книги уже ходят четыре Кривошеина, что создаёт немалые трудности финансового порядка (одна зарплата на всех четверых), любовного (одна любимая на всех четверых) и прочие. Кроме того, «дублирование» главного героя позволяет автору заинтриговать читателя в общем-то довольно примитивным приключенческим сюжетом. Из-под пера В. Савченко появляются хамоватый и предельно тупой следователь Онисимов и его подчинённый милиционер Головорезов (!). Оставим на совести автора романа развитие детективной интриги, словно заимствованной из многочисленных пародий. Отметим только, что следствие заходит в тупик, а З-Кривошеин-3 (в результате одного из опытов их остается трое) приходят к выводу, что «дублировать» людей нехорошо, зато с помощью машины можно усовершенствовать человечество, избавив его от дурных черт и наклонностей.

«И это всё?» — спросит читатель.

Увы, дорогой читатель, это всё. Остальное занимают размышления автора об открытии — в частности и вообще, — о биологии, о человеке, о жизни. К этим страницам В. Савченко мы сейчас и обратимся.

Возьмём, к примеру, процесс создания «машины-матки». Наш читатель совершенно прав, называя его «оригинальным»: даже самый безудержный фантаст вряд ли осмелился бы предложить в качестве научного способа свести в бак «провода от машины, концы труб, отростки шлангов, вылить и высыпать остатки реактивов, залить водой поднявшуюся вонь» и, заперев лабораторию, ожидать чуда (которое в романе и свершается). Но, может быть, подумали мы, В. Савченко подсмеивается над своим героем, иронизирует? Ничего подобного! Дальше мы читаем:

«...если бы я вёл эксперимент строго, логично, обдуманно, отсекал сомнительные варианты — получил бы я такой результат? Да никогда в жизни! Получился бы благополучный кандидатско-докторский верняк — и всё».

Бедные бедные Эйнштейн и Ферми, Кюри и Резерфорд, Бор и Ландау! Вот, оказывается, как вам надо было работать. А вы-то!..

Название, которое дал своему роману В. Савченко, несомненно, приковывает внимание: «Открытие себя»… И не прав будет тот читатель, который осмелится упрекнуть автора в некоторой претенциозности или нескромности. Правда, как же всё-таки можно себя открыть, остаётся для читателя загадкой. Зато он с лихвой будет вознаграждён открытием у В. Савченко большой «творческой смелости». Причём В. Савченко вовсе не прячет эту сторону своего дарования. Он начисто лишён ложной скромности. После очередного «выстрела» по чувствам и этике он словно любуется собой, как бы говоря: «Во как я могу! Здорово, а? А могу ещё и так…»

«…щекотно сокращались кишки… сладостной судорогой отзывался на сигнал нервов надпочечник…»

«…лицо его исказила яростная радость естественного отправления».

Если после этих цитат у читателей создалось впечатление, что перед ними — популяризация учебника по патофизиологии, то они опять же не правы. Потому что, помимо подобных «откровений», В. Савченко, следуя заглавию романа, открывает и другие грани своего «дарования». Он, например, пишет: «побрёл, разгоняя сумкой туман» (свежо, не правда ли?), или: «масляные трансформаторы подстанции стояли, упёршись охладительными трубами в бока, как толстые бесформенные бабы».

Страницы романа изобилуют «блёстками» стиля, от которых прямо захватывает дух. Здесь и «глаза её обещали полюбить…», и «женщины уважают безрассудность», и «две студентки», которые «с интересом поглядели на красивого парня, помотали головами, отгоняя грешные мысли…».

«Грешные мысли» появляются и у читателя. «Может быть, — спросит он, — всё это так, чепуха, издержки, а главное в романе — наука?»

Есть в романе наука, уважаемый читатель, есть. Её тут много. Так много, что продраться сквозь неё просто немыслимо, не говоря уж о том, чтобы понять что-либо. Ну вот, например:

«Расшифровываю другую ленту: «Нежность душ, разложенная в ряд Тейлора, в пределах от нуля до бесконечности сходится в бигармоническую функцию». Отлично сказано, а?»

А? Каково? Вы всё поняли? Нет? Ну, тогда вот вам другая научная мысль, попроще:

«— Ты напрасно так ополчаешься на биологию. В ней содержится то, что нам нужно: знания о жизни, о человеке».

А может быть, цель романа — воспитательная? Может быть, автор хотел увлечь нас характером главного героя, его самоотверженностью, героизмом? Увы, нет. Во-первых, потому что герой этот условен и схематичен до скелетности, а во-вторых, такая задача противоречила бы концепции В. Савченко:

«Видимо, идея «воспитывать на литературных образцах» рождена мыслью, что человек произошёл от обезьяны и ему свойственна подражательность».

Странная, мягко говоря, мысль, хотя вроде бы и не шутка.

А шутить после прочтения книги, честно говоря, и не хочется.

Прежде всего хочется признать, что автор письма в редакцию, как мы теперь убедились, совершенно прав. И нам не совсем понятно, что имел в виду Д. Биленкин, когда в написанном им послесловии заявил: «Роман В. Савченко «Открытие себя» затрагивает, можно сказать, трепещущий нерв современности».

А ещё хочется пожалеть о том, что, работая над рукописью романа, работники издательства «Молодая гвардия» не обратили внимания на очень мудрый совет, в нём содержащийся: «…надо… дивиться великому чувству меры у природы». Но «дивиться» — этого всё-таки мало. Этому «великому чувству» нужно ещё и следовать.

М. Дейч. Несостоявшееся открытие (рецензия-фельетон) // «Литературная Россия», 6 апреля 1973 г., № 14 (534)

Вот, например, в начале романа Бердник изображает спор двух учёных, отстаивающих разные точки зрения на «разделение» умственного труда между человеком и электронной («думающей») машиной. В самом деле: какова станет сфера действия таких машин в мире будущего? Какие функции человек найдёт нужным «доверить» им, какие «командные высоты» оставит за собой? Во всём этом широкое поле для писателя-фантаста.

Но перенеся в обстановку будущего какие-то отголоски споров, которые и сейчас ведутся между некоторыми теоретиками кибернетики, отстаивающими принцип «машина умнее своего создателя», и их противниками, автор упростил, вульгаризировал важную научную проблему.

Станут ли наши потомки всерьёз доказывать, к примеру, что необходимо полностью освободить человечество «от интеллектуальной деятельности в сфере науки»? Эту точку зрения у Бердника отстаивает учёный Семоний, руководитель института электронно-гравитационных машин. Как оказывается, к тому же, только для того, чтобы «дать им (людям. — С. Л.) возможность свободно вздохнуть». В романе подобная «проблема» самым глубокомысленным образом обсуждается на Космическом совете, с участием представителей других планет солнечной системы, специально собравшихся для этого на экстренное заседание.

Итак, с одной стороны, Космический совет, как бы свидетельство того, что в эпоху, изображаемую автором, человечество уже вступило в какой-то высший этап развития, установило контакты с разумными существами других миров. С другой — дискуссия вокруг научной проблемы, низведённой до фельетонного уровня.

Впрочем, и сам этот совет, представленный скопищем каких-то уродов, может лишь усугубить недоверие к описываемому. Кого только нет в зале собрания! И какие-то люди со скошенными черепами, и посланцы иных планет с зелёными волосами и четырёхпалыми верхними конечностями. Встречаются здесь и быстрые, проворные существа, у которых три глаза, зато отсутствуют руки, что с успехом восполняется, впрочем, обилием щупалец. Некоторые, наоборот, неповоротливы, вовсе не имеют шеи, но покрыты прозрачной кожей и т. п.

Главное место в книге — история космического полёта группы астронавтов на далёкое Магелланово Облако (рассказ об их встречах на иных планетах с армиями механических роботов некоего Железного диктатора, истребивших там всякую цивилизацию, должен, как видно, проиллюстрировать абсурдность идеи Семония).

Естественно было полагать, что герои романа, современники того «коммунистического далеко», когда человечеству станут по плечу любые титанические задачи, вроде полёта на Магелланово Облако, предстанут перед нами как люди действительно большие, сильные, с широким диапазоном мысли, душевным благородством, словом, вполне на уровне своей эпохи. Но ближайшее знакомство с персонажами романа разочаровывает: они мелки, ограниченны.

Вот, к примеру, командир звездолёта «Думка», отважный астронавт Георгий, которому безраздельно отданы авторские симпатии (впрочем, не только авторские: ради него одна из героинь — Марианна даже решилась усыпить себя на несколько тысячелетий, лишь бы дождаться его возвращения!)

Трудно, однако, поверить в силу этой любви, побеждающей пространство и время. Георгий покидает свою возлюбленную, может быть, навсегда. Что же говорит он ей в эти короткие драгоценные минуты?

«— Ты последние дни вовсе не хотел видеть меня, — упрекает его Марианна… — Ты никогда не любил меня!

— Это неправда! Нет и никогда не будет у меня иной любви, кроме тебя! Но ты же знала, что мы были заняты подготовкой нашего корабля к полёту! У меня не было времени…

— Значит, не возьмёшь меня?

— Нет, Марианна, не возьму!.. — Твёрдым шагом Георгий прошёл мимо девушки, поднялся на трибуну».

Заметим, кстати, что подобная же манера поведения присуща и другому персонажу книги — Светозару. Правда, в отличие от Георгия, он порывает с девушкой не ради Космоса. Его жизненные идеалы скромнее: Светозар готовит себя к профессии архивариуса. Однако объясняется он со своей подругой столь же решительно и на её упрёки отвечает почти теми же словами: «—…Только ты одна делила со мной мечты моей юности. Однако иные думы владеют мной… Я часто думаю, что не имею права отдаваться личному!»

В обоих случаях «устремлённость» действующих лиц, их приверженность к своей профессии, к делу выглядит каким-то ущербным фанатизмом, ничего общего, разумеется, не имеющим с подлинно коммунистическим отношением людей к своему труду. Душевные же качества героев здесь явно обеднены.

Конечно, в романе о будущем писатель-фантаст может лишь эскизно очертить облик человека далёкого грядущего. Но специфические особенности жанра, которые создают особые трудности, не могут амнистировать писателя, тем более, если он при этом идёт не путём поисков, а следует самым дурным литературным штампам.

Сама значимость дел, главных жизненных устремлений таких героев, как Георгий, не представляется нам грандиозной, титанической, подчас и просто нужной, необходимой. Например, цель их полёта на соседнюю галактику мало-мальски серьёзно не обоснована. Недаром Институт космонавтики противится подобному предприятию. И тут настойчивость экипажа, стремление добиться этого чуть не ценою того, что придётся надолго исчерпать энергетический запас планеты, представляется простым упрямством, капризом. Астронавтам, впрочем, вообще, безразлично куда и зачем лететь, лишь бы лететь. Недаром их командир Георгий размышляет: «Запастись бы вдоволь даровым горючим и мчись тогда, хотя бы сквозь всю бесконечность».

Понятно, что и рассказ об их космическом путешествии, не освещённый какой-то единой, большой авторской мыслью, выглядит простым набором случайных эпизодов. Читая обо всех межгалактических странствиях звездолёта, о том, как астронавты бьются на дальних планетах с армиями роботов, встречаются с какими-то несчастными, забитыми существами, подобно морлокам Уэллса, загнанным в глубокие катакомбы, или о том, как путешественники оторопело созерцают застывшую в виде статуи обнажённую красавицу, «с божественно правильным телом», видишь, что все попытки автора с помощью этих бутафорских приёмов создать впечатление космического размаха ему явно не удаются.

Неудача, постигшая Бердника, вполне закономерна. Ведь, если уже практически осуществлён полёт ракеты на Луну, её облёт по заданной траектории, то фантасту в наши дни, чтобы оказаться «с веком наравне», мало «формально» превзойти подобное событие: скажем, забросить ракету на Марс или Венеру. От фантастической книги уже ждёшь иного: какого-то более глубокого осмысления писателем облика грядущего, предвосхищения им отдельных черт характера человека будущего. Именно здесь, в этой сфере, писатель-фантаст сталкивается с основными трудностями.

Когда-то зачинатель советской фантастики А. Беляев заметил в одной из своих статей, что в произведениях этого жанра «самое трудное для писателя… угадать хотя бы две-три чёрточки в характере человека будущего». Мало представить состояние героя, скажем, во время полёта космического корабля в межпланетном пространстве: ощущение им невесомости и т. п. Надо суметь, помимо этого, предугадать новые черты духовного облика героя, изменения, происшедшие в его сознании под воздействием многих перемен, совершившихся в обществе.

Вот почему, когда в одном из наших фантастических романов последних лет читаешь, как герои во время космического рейса, чтобы «скоротать время», принимаются играть «в балду», этому никак не хочешь верить. Понятно, что такая игра затевается лишь потому, что писателю попросту нечего добавить к облику своих героев, нечего сказать о них. И хотя он и послал их в далёкое будущее, сам он остался ещё где-то в позавчерашнем дне, на уровне довольно убогих духовных устремлений.

В романе Бердника многие сцены тоже напоминает «игру в балду». Его герой, например, единственный из уцелевших астронавтов, встречается во Вселенной со звездолётом другой галактики. Впервые, таким образом, между двумя галактиками, разъединёнными мёртвыми глубинами космоса, переброшена тонкая нить разума. Какая победа мысли над временем и пространством! Казалось бы, вот ситуация, над которой есть о чём подумать писателю-фантасту.

Но как жалко, бедно выглядит столь знаменательная встреча. Один из далёких пришельцев на глазах изумлённого землянина «прямо из воздуха», подобно доброму волшебнику, создаёт алмаз и небрежным жестом Монте-Кристо презентует его своему новому знакомцу. Вот уж действительно представление о людях грядущего сквозь призму мещанских идеалов! Как будто горстка драгоценных камней для грядущих поколений будет иметь столь же решающее значение, как и для персонажей «Двенадцати стульев»!

Повесть В. Савченно «Чёрные звёзды» посвящена нашим дням, однако в ней гораздо отчётливей проступают контуры того будущего, к которому устремлены мысли его героев. Действие сосредоточено здесь в основном в небольшой лаборатории, где искусственным путём создан сверхтвёрдый, обладающий максимальной непроводимостью металл нейтрид, способный противостоять разрушительному воздействию радиации. Такой металл позволит людям окончательно «приручить» атом, до конца использовать его силу. Атомные реакторы из нейтрида уменьшатся до размеров бензинового мотора. Произойдёт подлинный переворот в технике.

Над решением этой задачи бьётся старик-профессор Голуб вместе со своим ассистентом Сердюком. Однако сама по себе такая узко специальная проблема не смогла бы сделаться главной, ведущей в книге. Вся мысль произведения неизбежно свелась бы к простой популяризации технической идеи, чего, разумеется, мало для научно-фантастической повести, которой необходимы крылатость, устремлённость вперёд.

Да, герои В. Савченко как будто бьются над решением одной, вполне конкретной задачи. Но недаром один из учеников Голуба говорил о профессоре, что он «не привык к быстрым победам». И Голуб, олицетворяющий в повести неуспокоенность самой авторской мысли, замечает по поводу своего открытия: «Мало получить нуль-вещество, мало назвать его нейтридом. Нужно ещё понять, определить его место в природе». Вот почему, хотя нейтрид открыт почти в начале повести, поиски продолжаются. И так и этак переворачивают его герои, пытаясь глубже понять его природу, стремясь «пробить» эту твердь усиленной «бомбардировкой» мезонами. Упорные поиски приводят Голуба к новому открытию, на этот раз действительно грандиозному, последствия которого не может ещё предвидеть и сам учёный. Найдено антивещество, пробивающее даже нейтрид.

Правда, и Голуб и его ассистент Сердюк погибают на пороге совершённого ими деяния. Взрыв, превративший лабораторию в щепы, оборвал и две эти жизни. Уцелела лишь кафельная стена, опалённая взрывом, а на ней — гигантская белая тень, «след человека», дерзнувшего вырвать у природы ещё одну сокровенную тайну... Сама деталь эта — тень на стене — поднята здесь до большого обобщения, до своеобразного фантастического символа. До подобных же грандиозных размеров в нашем представлении вырастает невольно и смысл самого открытия, сделанного Голубом. За всем этим вырисовываются контуры чего-то гораздо более значительного. Новое вещество, полученное Голубом здесь, на земле, это микроскопическая частица того, из чего, может быть, состоят далёкие, неразличимые «чёрные звёзды», существование которых пока является лишь гипотезой.

Так от крупицы этого вещества, полученного в маленькой лаборатории, мысль писателя переносится к иным, широким понятиям: к антиматерии, антипространству, к неведомым мирам «чёрных звёзд», с иным строением материи, возможно, с обратным бегом времени, с другой органической жизнью… И незаметно раздвигаются рамки произведения, а сами герои его, Голуб и Сердюк, невольно представляются нам смелыми героями науки, прокладывающими для неё новые, непроторенные пути. Недаром кафельная стена с запечатлённым на ней человеческим силуэтом устанавливается как памятник перед новым корпусом Ядерного института, где ученики Голуба продолжают начатое им дело…

Не всё одинаково удачно в книге Савченко. Есть тут и известная заданность авторской мысли, особенно в тех главах, где он перебрасывает действие за рубеж, показывая, как те же примерно проблемы разрабатываются в лабораториях милитаристов, вынашивающих новые планы глобальной войны. Здесь тоже встречаешь отдельные удачные находки, вроде символической картины гибели изобретателя «снарядов смерти» Вебстера, однако в целом вся эта линия лишь внешне раздвигает рамки повести.

Не всё удаётся «дотянуть» ему и в психологическом плане. Наиболее удался ему образ старого учёного Голуба, человека, безраздельно преданного науке. В его образе автор удачно подмечает ряд живых деталей. Однако, например, конфликт его с учениками, двумя молодыми специалистами, оказавшимися менее стойкими и последовательными, конфликт, интересно намеченный, не реализован, не осмыслен до конца.

И всё-таки даже при отдельных просчётах и срывах, которые, видимо, объясняются недостаточной авторской опытностью, «Чёрные звёзды» представляются интересной и плодотворной работой фантаста. От как будто сугубо локальной проблемы Савченко построил смелую проекцию в будущее. Это расширило горизонты его книги. Вот почему, читая её, как бы ощущаешь лёгкое дуновение Грядущего. А в романе Бердника этого нет, хотя там есть и космос и полёты в далёкие галактики…

Смелость фантаста чем-то сродни смелому научному поиску. Ищущая мысль автора, захваченного большой идеей, увлекает читателя, будоражит его живое воображение. В этом и сила подлинной фантастики, её настоящий размах.

С. Ларин. Горизонты фантастики // «Дружба народов», 1960, № 5