Калейдоскоп фантастики

Все пытались спастись от меня.

Моим самым величайшим даром была влюбчивость.

Моим величайшим проклятием, для тех, у кого есть уши, было выражение любви.

Я ложился спать, цитируя лорда Грейстока.

Я спал, скуля, как гепард, рыча, как Нума, трубя, как Тантор.

Я просыпался, звал свою голову, которая выползла на паучьих лапках из-под соседней подушки, снова садилась мне на шею и называла себя шахматной фигурой Марса.

После завтрака я рассказывал отцу, как лазил по деревьям, увещевал брата историями о битве с бешеной гориллой и развлекал маму потоком содержательных высказываний, прямо из уст Джейн Портер.

Отец каждый день уходил на работу пораньше.

Мама принимала аспирин от приступов мигрени.

Брат больно бил меня.

Но десять минут спустя я удалялся через дверь на лужайку, на улицу, бормоча и издавая обезьяньи вопли, ЭРБ был у меня на уме и в крови.

Как так получилось?

Что такого сделал мистер Берроуз с несколькими десятками миллионов мальчиков по всему миру за последние шестьдесят лет?

Был ли он великим мыслителем?

Он бы посмеялся над этим предположением.

Был ли он превосходным стилистом?

По этому поводу он бы фыркнул.

Что, если бы Эдгар Райс Берроуз никогда не родился, а вместе с ним и Тарзан? Или что, если бы он просто писал вестерны и держался подальше от Найроби и Тимбукту? Как бы это повлияло на наш мир? Стал бы кто-нибудь другим Эдгаром Райсом Берроузом? Да у Киплинга был шанс, и он не изменил мир, по крайней мере, не таким образом.

«Книги джунглей» знают, читают и любят во всем мире, но они не заставили большинство мальчишек взбеситься, выгнуть свои косточки, как тянучки, и отрастить их для романтических полётов и отправиться на работу в разные уголки мира. Иногда да, но чаще нет, нет. Киплинг был лучшим писателем, чем Берроуз, но не лучшим романтиком.

Лучшим писателем, к тому же романтиком, был Жюль Верн. Но он был гуманистом/моралистом в стиле Робинзона Крузо. Он прославлял голову/руки/сердце, тройной постулат, формирующий и изменяющий мир с помощью идей. Все хорошее, все полные идеи. Облетим ли мы весь мир за восемьдесят дней? Так и сделаем. Полетим ли мы на ракете на Луну? Действительно. Сможем ли мы выжить на Таинственном острове, окружённом толпой Крузо? Сможем. Очистим ли мы моря от армад и добудем ли урожай из глубин с помощью здравомыслящего/безумного Немо? Мы это сделаем.

Все авантюрно и романтично. Но не дико. Не импульсивно.

Берроуз стоит выше всего этого из-за своей неразумности, из-за естественных порывов, из-за цвета крови, текущей в жилах Тарзана, из-за крови на зубах гориллы, льва и чёрной пантеры. Из-за абсолютной романтической невозможности «Марса» Берроуза и его сказочных людей с зелёной кожей и абсолютно ненаучного способа, которым Джон Картер путешествовал туда. Будучи совершенно невозможным, он был идеальным стремительным приятелем для любого десятилетнего мальчика.

Ибо как можно устоять перед желанием выйти летней ночью, встать посреди лужайки, посмотреть на красное пламя Марса, трепещущее в небе, и прошептать: Забери меня домой.

Многие мальчики и немало девочек, если они согласятся это признать, действительно отправились «домой» после таких ночей, таких шёпотков, таких желаний обретения далёких мест, таких планет и создателя обитателей этих планет.

Во время общения за кружечкой хмельного напитка во всех уголках нашей страны за последние десять лет, я с удивлением обнаружил, как часто ведущего биохимика, археолога, космического инженера или астронавта спрашивают: «Что с вами произошло, когда вам было десять лет?». Ответы:

«Тарзан».

«Джон Картер».

«Мистер Берроуз, конечно».

Один выдающийся антрополог признался мне: «Когда мне было одиннадцать, я прочитал «Землю, позабытую временем». Кости, подумал я. Сухие кости. Пойду, поколдую над костями и воскрешу Время. С тех пор я нёсся по жизни галопом. Я стал тем, кем мистер Берроуз велел мне стать».

Итак, это есть в нас. Или, во всяком случае, почти есть. Вот объяснение, о котором мы, интеллектуалы, боимся думать. Но которое мы, существа крови, инстинктов и приключений, приветствуем криком. В конце концов, идея никуда не годится, если она не развивается. Тойнби, ради всего святого, учит нас этому. Вселенная бросает нам вызов. Мы должны истечь кровью, прежде чем принять его. Мы должны растрачивать себя во времени и пространстве, чтобы выжить, ненавидя вызов, ненавидя ответ, но в суматохе и неразберихе каким-то образом любя всё это. Мы – те парадоксальные создания, которые хотели бы сидеть у огня и только разговаривать. Но мир, другие животные, более практичные, чем мы сами, и все космическое пространство говорят об обратном. Мы должны умереть, чтобы жить. Поселенцы сделали это до нас. Мы будем подражать им на Луне, на Марсе и похороним себя на кладбищах среди звёзд, чтобы сами звезды стали плодовитыми.

Все это Берроуз говорит прямо, просто и в терминах крови животных и расовой памяти каждый раз, когда Тарзан запрыгивает на дерево или Картер парит в космосе.

Мы знаем мистера Верна, восхищаемся им, уважаем его и нас даже трогают его произведения, но он был слишком вежлив, не так ли? Нам всегда казалось, что в разгар прогулки по Луне его джентльмены могут просто посидеть выпить чаю, или что у Немо, как бы глубоко он ни погрузился в Саргассово море, все равно найдётся время для игры на органе. Очень мило, очень прелестно. Но при этом кровь приходит в движение не так сильно, как разум.

Подводя итог, можно сказать, что нам, возможно, нравились Верн, Уэллс и Киплинг, но мы любили, мы боготворили, мы сходили с ума от мистера Берроуза. Мы, конечно, выросли, поумнели, но наша кровь всегда помнила. Какая-то часть нашей души всегда оставалась в ущелье, проходящем через центр Уокигана, штат Иллинойс, на дереве, раскачиваясь на виноградной лозе, сражаясь с обезьянами.

У меня до сих пор хранятся два письма, спрятанные в первом издании книги «Тарзан — приёмыш обезьян». Они были написаны мистером Берроузом мне, когда мне было семнадцать, и я всё ещё задыхался от волнения, перечитывая их. Я попросил его приехать и выступить с речью перед Лигой научной фантастики, которая собиралась каждый четверг вечером в кафетерии Клифтона в Лос-Анджелесе. Для него это был отличный шанс познакомиться со множеством безумных молодых людей, которые горячо его любили. Мистер Берроуз, по какой-то странной причине, не хотел присоединяться к толпе. Я написал снова. На этот раз мистер Берроуз дал ответ и заверил меня, что последнее, о чем он мечтал бы, — это выступить с публичной лекцией. Большое спасибо, но нет, спасибо, сказал он.

Какого черта, подумал я, если он не хочет говорить о Тарзане, то это сделаю я.

Я болтал, распинался и тараторил о Тарзане больше часа. Я опустошил кафетерий Клифтона за десять минут, все были уже дома после двадцати минут, у всех во рту лежали таблетки аспирина от мигрени, пока час ещё не подошёл к концу.

Летом 1930 года безумие снова охватило меня. Когда я перестал лепетать, мои руки болели от качания на лианах, в голове звенело от криков.

Думаю, это примерно подводит итог.

Множество людей навсегда изменили мою жизнь различными способами.

Лон Чейни посадил меня на стену собора Парижской Богоматери и подвесил на люстре над толпой в парижской опере.

Эдгар Аллан По замуровал меня в кирпичный склеп с помощью амонтильядо.

Конг преследовал меня по одной стороне Эмпайр-стейт, а затем гнался за мной — по другой.

Но мистер Берроуз убедил меня, что я могу разговаривать с животными, даже если они мне не отвечают, что поздними ночами, когда я засыпал, моя душа покидала тело, выпрыгивала в окно и резвилась по всему городу, никогда не касаясь газонов, всегда свисая с деревьев, где позже в те ночи я сам учил алфавит, а вскоре выучил французский и английский и плясал с обезьянами, когда всходила луна.

Но опять же, его величайшим даром было научить меня смотреть на Марс и просить, чтобы меня забрали домой.

Я часто летал домой, на Марс, когда мне было одиннадцать и двенадцать, и с тех пор каждый год, и астронавты со мной, для начала даже на Луну, но Марс к концу века точно, Марс к 1999 году. Мы ездили на работу из-за мистера Берроуза. Благодаря ему мы отправились на Луну. Благодаря ему и таким людям, как он, однажды, в ближайшие пять столетий, мы будем ездить на работу вечно, мы отправимся...

И никогда не вернёмся.

И будет жить там вечно.

Рэй Брэдбери

Лос-Анджелес, Калифорния, 8 мая 1975 года

Опубликовано в книге: И.Порджес "Эдгар Райс Берроуз", 1975

Перевод любезно предоставлен А. Речкиным

P.S.

Когда Эд занял должность инструктора и помощника коменданта. Полковник Роджерс предполагал, что он останется на учебный год. Теперь, где-то в апреле или в первой половине 1896 года Эд внезапно покинул академию. Из Орчард-Лейк он отправился на призывной пункт армии в Детройте. Поступить на службу оказалось не так просто, как он думал. Рассказывая полную историю своего армейского опыта в автобиографии, Эд отметил, что они не поверили бы его словам о том, что ему был двадцать один год, добавив: «чего, кстати, не было». 1 сентября ему исполнился бы двадцать один год. Он сообщил подробности:

«Тот факт, что я носил хорошую одежду, вызвал у них подозрения, поскольку недавно у них были некоторые неприятности из-за того, что они завербовали сына фермера Диринга, когда тот был ещё несовершеннолетним. Произошла некоторая задержка, пока не было получено разрешение от моего отца, а затем ещё одна заминка, когда я попросил отправить меня в худшее место в Соединённых Штатах, потому что они должны были получить специальное разрешение из Вашингтона, чтобы отправить меня за пределы того департамента, в котором расположен Детройт».

Эд с нетерпением ждал на призывном пункте, где, как он вспоминал, у него состоялся первый опыт общения с портовыми крысами. «Они обычно скакали по ночам в комнате, где мы спали, и некоторые из них были размером с домашнюю кошку. Мы швыряли в них ботинками, пока не уснули».

Когда, наконец, поступило разрешение из Вашингтона, Эда назначили в Седьмой кавалерийский полк в Форт-Гранте, территория Аризона. Сержант-вербовщик заверил Эда, что это было «абсолютно худшее место в армии Соединённых Штатов».

В маленькой коричневой записной книжке, которую Эд носил с собой в Мичиганской военной академии, Берроуз указал свой рост и вес, а также записывал имена и адреса. 27 декабря 1895 года он указал свой вес в одежде как 175 и одну четвертую фунта. Примерно пять месяцев спустя, 13 мая 1896 года, в день его зачисления в армию, он отмечает, что его вес без учёта одежды составляет 153 фунта, а рост – пять футов девять дюймов. Записи о росте ЭРБа показывают некоторые различия. В 1894 году, когда он был капитаном футбольной команды МВА, его рост составлял пять футов десять с половиной дюймов. Халберт Берроуз сказал, что рост его отца был ближе к пяти футам девяти дюймам. Дальнейшая запись указывает на то, что он прибыл в Форт на день раньше: «Приведён к присяге в 9 утра. Назначен в отряд Б 7-го кавалерийского полка США. 24 мая 1896 года. Прибыл в Форт-Грант 23 мая».

Путешествие в форт началось с поездки по железной дороге в Уилкокс, штат Аризона. Правительство оплатило только проезд дилижансами, и Эд использовал собственные деньги, чтобы добраться на пульмановском вагоне до Канзас-Сити, первой остановки. Рассматривая поездку как забаву, Эд потратил большую часть своих денег в Канзас-Сити и в результате был вынужден проделать оставшуюся часть долгого путешествия в дилижансе. Он также столкнулся с более насущной проблемой — что делать с едой. «Я был очень голоден, — сообщил он, — на самом деле настолько голоден, что на одной из остановок стащил обед у мексиканца, который вышел размять ноги».

Когда дилижанс прибыл в Уилкокс, Эд обнаружил, что ему придётся провести там ночь; дилижанс на Форт-Грант отправлялся только на следующее утро. Теперь его средства сократились до одного доллара, и вопрос заключался в том, как его потратить. Хотя он был «ужасно голоден» и «в равной степени хотел спать», Эд решил принять ванну, так как этого ему хотелось больше всего. Позже, в отеле, ему разрешили переночевать в типовой комнате, используемой коммивояжерами. В ней стояла детская кроватка, но не было света, и едва он лёг, как обнаружил, что детская кроватка кишит клопами. Заснуть было невозможно, он оделся, собираясь выйти на улицу; но когда поднял свой чемодан, тот распахнулся, высыпав все содержимое на пол. Эд провёл полчаса, ползая в темноте на четвереньках, собирая вещи. Затем он вышел и остаток ночи просидел на крыльце, свесив ноги на улицу.

Форт-Грант в 1896 году представлял унылое скопление пыльных бараков и палаток, расположенных посреди выжженной солнцем Аризоны. Унылость окружающей природы с лихвой сочеталась с изнуряющей монотонностью жизни и работы в форте и напряжёнными отношениями между офицерами и рядовыми. Обязанности, напоминающие тюремную форму каторжного труда, состояли из дорожных работ, рытья канав и того, что Эд описал как «строительство бульвара». Командир, невероятно толстый и ленивый, подавал пример руководства другим офицерам. Эд язвительно отозвался о полковнике, сказав, что он «проводил полковые манёвры из армейской машины скорой помощи. Чтобы посадить его на лошадь, потребовалась бы подъёмная вышка. Он был тогда и остаётся сейчас, по моему мнению, абсолютным нулём среди кавалерийских офицеров».

Столь же вялые и не желавшие напрягаться, вызывая солдат на учения или манёвры, офицеры под командованием полковника были вполне готовы принять его философию. Для командира, который был известен как «человек с киркой и лопатой», эта философия была простой и прагматичной. Эд изложил, как протекала служба: способ занять солдат состоял в том, чтобы заставить их «строить бульвары в Аризоне, где бульвар никому не был нужен». Далее Эд объяснил, что «Форт-Грант был возведён поверх хаоса огромных валунов, некоторые из которых были размером с дом. ... Первой ужасной задачей солдат было убрать их до начала дорожных работ; очевидно, как выразился Б., ежедневный труд был «чем угодно, только не синекурой».

Вскоре Эд познакомился с двумя другими командирами, от которых он получал приказы. О старшем сержанте отряда «Б», ирландце по имени Линч, Эд писал: «Он был бы добр ко мне, если бы я купил ему пива, и если бы я поступал так снова и снова, я бы держал его в таком состоянии бесконечно, потому что таким образом можно было бы получить благосклонность и повышение по службе». Но о другом человеке, лейтенанте Томпкинсе, Эд писал:

«Томми Томпкинс был нашим командиром взвода. Я думаю, тогда он был первым лейтенантом. Он поднялся по служебной лестнице. У Томми были усы, которые стали гордостью полка. Он мог завивать концы за уши, а жёлтые кавалерийские нашивки на его бриджах были такими широкими, что почти не было видно синего. Томми был замечательным человеком, и на тренировках он доставлял радость. Он называл нас длинноухими ослами и ещё очень многими другими словами, но это единственное, что можно написать; и все же никто из бойцов никогда не обижался. На этом посту было много других офицеров, которых искренне ненавидели, но Томми любили все».

После того, как Эд был расквартирован вместе с остальной частью отряда «Б» в палатках Сибли, он получил посвящение в армейскую рутину. Но вскоре стало очевидно, что он знал типичную тренировку новобранца наизусть; единственным новым навыком, которому нужно было научиться, было владение саблей, и он этому научился. В течение короткого периода сержант убедился, что Эду не место в первом спешенном отряде, и его отправили к инструктору по строевой подготовке для обучения верховой езде. Эд с удивлением сообщил о результатах: «Я пробыл в его отряде всего несколько дней, когда он пришёл к Линчу и пожаловался. «Какого черта ты прислал мне эту птицу?» — спросил он. «Он ездит верхом лучше, чем я».

Местность вокруг Форт-Гранта, засушливая и выжженная солнцем до пустынной сухости, вряд ли привлекала Эда. Сначала ему сообщили, что дождя не было семнадцать лет; однако вскоре после его прибытия природа резко изменился. Началась серия проливных гроз. Питьевая вода стала грязной, и Эд заболел дизентерией. Хотя он некоторое время сопротивлялся, в конце концов, его заставили лечь в больницу. Этот опыт остался ярким воспоминанием, особенно в том, что касалось больничного стюарда, человека по имени Костелло, «единственного человека, которого я когда-либо клялся убить», и пьяных врачей. Эд описал дни, проведённые в больнице:

«Я был так слаб, что едва мог стоять, а они не давали мне ничего поесть, что, я полагаю, было надлежащим лечением; то есть они не давали мне ничего, кроме касторового масла, в котором, как мне казалось по моему невежеству, я не нуждался. Я был так голоден и жаден до еды, что однажды заметил у одного из больных на противоположной стороне палаты корочку от тоста, которую он не съел, и он разрешил мне ей полакомиться. Он тоже был слишком слаб, чтобы принести тост мне, так что мне каким-то образом удалось, пошатываясь, подойти и взять его».

К сожалению, Костелло, скрываясь, наблюдал, не будет ли предпринята какая-либо подобная попытка, и появился вовремя, чтобы забрать еду и наказать Эда за нарушение правил. В ярости Эд «провёл следующие несколько недель, придумывая дьявольские планы убийства Костелло, предварительно подвергнув его различным видам пыток». Он также передал угрозу о том, что, как только его выпишут из больницы и к нему вернётся здоровье, он намеревался убить стюарда. «Я не знаю, поверил он в это или нет, — писал Эд, — но прежде чем я смог привести в исполнение свою угрозу, он дезертировал, и с тех пор я его никогда не видел».

В более поздних воспоминаниях об этом инциденте Эд мог отнестись к нему более терпимо: «Время терпит; если бы я встретился с ним сейчас, велика вероятность, что мы бы вместе распили бутылочку домашнего пива и что я нашёл бы его самым восхитительным парнем».

То, что Эд назвал «самой неприятной частью службы», касалось его общения с врачами. Два офицера медицинской службы, врач-майор и врач-капитан, были жалкой парой:

«Принципиальная разница между ними заключалась в том, что временами врач-капитан напивался не так сильно, как врач-майор. Однако, пьяные они или трезвые, их слово было законом. Когда они обходили больницу, они называли нас «это» и «оно». Для них мы были меньше, чем люди, и если они решали, что один из нас мёртв, мы становились мертвы».

Стюард Костелло любивший травить анекдоты о больнице и врачах, с удовольствием повторил историю, которая соответствовала его своеобразному представлению о том, как развлекать и лечить пациентов:

«Цветной солдат был очень болен. Один из врачей констатировал его смерть. «Распорядитесь, чтобы «это» вынесли», — сказал он Костелло, по словам которого, у них был обычай выносить умерших из главной палаты и опускать «трупы» через люк в подвал до тех пор, пока не придёт время их похоронить.

...Похоже, что когда они собирались сбросить... солдата в подвал, он пришёл в сознание и стал возражать, настаивая на том, что он не мёртв. «Доктор сказал, что вы мертвы», — ответил Костелло и вытолкнул его через люк».

Эд, вскоре после прибытия в форт, был осмотрен главным врачом. К его ужасу, врач рекомендовал немедленную демобилизацию из-за болезни сердца. Эд не знал, что думать. «У меня нет заболевания сердца, — сказал он, — и я не хочу, чтобы меня демобилизовали». Все, что он мог сделать, это подождать, чтобы увидеть, какая процедура будет проведена. Через некоторое время, когда из Вашингтона пришёл приказ о повторном обследовании, назначение было передано врачу-капитану. Диагноз оказался тот же; но Эд считал, что причина очевидна — капитан не осмеливался расходиться во мнениях со своим начальником.

После очередного периода ожидания поступило ещё одно сообщение из Вашингтона, в котором предписывалось задержать Эда для обследования. Этот совет он оценил пессимистично: «Очевидно, дешевле похоронить меня, чем оплачивать транспортировку обратно в Детройт». Естественно, встревоженный, он отправился к врачу-капитан, чтобы выяснить, каковы его шансы. «Он был весьма обнадёживающим», — писал Эд. «Он сказал, что я, возможно, проживу шесть месяцев, но, с другой стороны, я могу умереть в любой момент».

Воспоминания Эда о врачах и их пьянстве побудили его описать удивительный случай:

«У главного врача был ординарец, обладавший очень развитым чувством юмора. Согласно военному обычаю, он следовал на несколько шагов позади главврача, когда тот отправлялся за пределы больницы. Я видел, как они пересекали плац, а фельдфебель прокладывал самый беспорядочный путь, и всегда, независимо от того, где и как он шатался, его ординарец точно так же ковылял за ним позади».

Эду было трудно приспособиться к жизни в форте, где моральный дух солдат и уровень дисциплины были крайне низкими. Он убедился, что мнение сержанта-вербовщика было верным — трудно представить место хуже, чем Форт-Грант.

Эд быстро оценил атмосферу едва сдерживаемого насилия, вражды между рядовыми и офицерами. Эд видел, как солдат стащил офицера с лошади и избил его; он слышал, как другие мужчины в столовой на посту клялись, что убьют любого офицера, которого найдут после наступления темноты. Мало кто из офицеров прогуливался по территории ночью, и редко кто из дежурных офицеров или офицеров охраны отваживался на вечернюю проверку. Неприятная ситуация, по мнению Эда, была результатом отношения и поведения полковника Самнера, «которые отражались на его подчинённых».

Некоторые офицеры пользовались определённым уважением, но были и такие, как Томми Томпкинс, к которым солдаты относились по-товарищески. Когда Эд подружился с этими людьми, он понял, что они не были ни неисправимыми, ни порочными; у них имелись все основные качества хороших солдат, и они бы отреагировали на справедливую и разумную дисциплину. Но их естественной реакцией на грубое, репрессивное обращение могли быть только враждебность и ненависть.

В форте и его окрестностях царили волнение и опасения. На обширных просторах Аризоны действия индейцев, беспокойных и озлобленных, невозможно было предсказать. Апачи были заперты на соседнем посту, но все ожидали, что они вырвутся на свободу и начнут буйствовать. Опасный преступник, Апачи Кид, бродил по сельской местности со своей бандой головорезов, в то время как поступали сообщения о набегах на города другого бандита по имени Блэк Джек. Для Эда эти набеги стали источником надежды, а не страха; он писал: «Мы всегда держали сапоги и седла наготове и молились, потому что война была бы лучше, чем лагерная жизнь в Форт-Грант под командованием полковника «Быка» Самнера».

Такая возможность представилась. Эд, выписавшийся из госпиталя и всё ещё слабый от дизентерии, услышал, что его отряд должен был отправиться на срочное задание. На Соломонсвилльской тропе были убиты мужчина и его дочь; их фургон сожжён, и предполагалось, что виновными в преступление были Апачи Кид и его банда индейцев. Отряду «Б» Эда, получившему трёхдневный рацион, была поставлена задача захватить Апачи Кида. Несмотря на то, что Эд был не в состоянии вести активную кампанию, он, продолжая лгать и умолять, сумел вернуться в свой отряд.

Солдаты отправились в кошмарное путешествие, которое вело их через горы Аризоны. Командовал отрядом Томми Томпкинс, а молодой офицер выступил в роли гида, показав кратчайший путь к Соломонсвиллю. Выяснилось, что «кратчайший путь» — это крутой подъем через зубчатые пики:

«Я знал, что какое-то время с нами был армейский фургон, потому что отчётливо помню, как помогал ему передвигаться по горным тропам, где место для колёс было только с одной стороны фургона. Мы перекидывали верёвки с противоположной стороны через крышу фургона, и весь отряд спешивался, цепляясь за склон горы над фургоном, чтобы груз не свалился в пропасть внизу, в то время как мулы спотыкаясь, скользили вперёд, как стадо горных козлов».

Эд смутно припоминал, что где-то по пути потерялся фургон. Он стал наездником, который вслепую лавировал между колоннами, не в силах думать ни о чем, кроме сильных болей в животе. Они усугублялись четырнадцатью фунтами боеприпасов и оружия, пристёгнутыми к его поясу. По мере того, как его страдания становились всё острее, Эд понял, что не может ждать разрешения на привал и выпадет из седла. Он отметил, что выпал «ровно настолько, чтобы не задеть лошадей позади себя, а затем я падал, обычно головой вперёд, в то время как отряд двигался дальше. Сначала сержанты ругали меня за то, что я не дождался привала, но спустя некоторое время они привыкли и не обращали на меня внимания, так как позже мне всегда удавалось нагнать отряд».

Их прибытие после наступления темноты в Соломонсвилль, поселение мормонов, положило начало первому из серии злоключений и глупых выходок. Жители сами направили срочный запрос о защите со стороны армии, но их действия никоим образом не походили на хлебосольную встречу. Они поприветствовали измученных, страдающих от жажды солдат, заперев колодцы на висячий замок, а затем натравили на них собак. Разъярённые солдаты отряда «Б» сломали висячие замки и прогнали собак прочь.

Охота на Апачи Кида началась под проливным дождём. Эд описал чувства солдат:

«У каждого из нас было по два одеяла, которые люди, недавно приехавшие из Форт-Шеридана, прозвали «Чикагскими вестниками», потому что они были очень тонкими. Одно из этих одеял мы использовали в качестве попоны для седла в течение дня, а другое было свёрнуто в рулон и крепилось к седлу, поэтому оно всегда было мокрым как от дождя, так и от лошадиного пота. На ночь мы раскладывали их на мокрой земле, положив седла в одном углу, и, начиная с противоположной стороны, заворачивались в одеяла, пока головы не доставали до седел. Это отличное средство от дизентерии».

Был выставлен постоянный караул, и в алфавитном порядке каждый рядовой должен был нести часовую службу в карауле. Часовой был вооружён только револьвером, а поскольку ремень и кобура были слишком тяжёлыми и неудобными, те, кто стоял на страже, придерживались обычая засовывать револьвер в штаны. Проблема заключалась в том, чтобы знать, когда истекает время и нужно будить следующего часового. К счастью, Эд захватил с собой часы, единственные в отряде, серебряные часы с открытым циферблатом, которые он получил в подарок на шестнадцатилетние. Они стали незаменимы.

Люди проявили наивность в отношении индейцев, которую Эд позже счёл невероятной. Два солдата весь день патрулировали индейские тропы, легко подвергаясь возможности нападения со стороны индейцев. «Нам повезло, что поблизости не оказалось предателей, — писал Эд, — потому что эти патрули были бы не более чем живыми мишенями, которые ни один уважающий себя предатель не смог бы проигнорировать». Ему казалось, что солдат использовали в качестве приманки; убитый солдат доказал бы, что в районе есть враждебно настроенные индейцы.

Эд тоже проявил блаженное неведение. Вместе с человеком по имени Кунце он обнаружил пещеру на склоне холма, которая, очевидно, была местом обитания медведя. Двое мужчин решили войти в пещеру и убить медведя, но, как отметил Эд, «Кунце, у которого мозги были на месте, остался у подножия холма и придержал лошадей, в то время как я поднимался по крутой тропе к пещере, вооружённый только револьвером. Резинка и пара шпилек были бы не менее полезны».

Эд был глубоко разочарован, обнаружив, что медведя не оказалось дома. Подводя итог, он написал: «Я упоминаю об этом инциденте просто как о предположении, что существует какая-то сила, которая приглядывает за идиотами».

Общее невежество людей также проявилось в случае с ящерицей-ядозубом, которое было поймано, а затем сбежало из своего ящика. Охваченный ужасом отряд до полуночи прочёсывал лагерь в поисках рептилии. Они верили, что её укус означает мгновенную смерть и что ядозуб может убить любое живое существо, просто дохнув на него ядом.

Неразбериха и беспечность были частью обычной лагерной жизни. Эд, нёсший караульную службу, получил строгий приказ не подпускать никого к лагерю и следовать правилам, дважды спросить: «кто идёт?», а затем открыть огонь. В тёмную дождливую ночь Эд заметил движение фигуры, которая, по-видимому, перебегала от дерева к дереву. Когда фигура приблизилась, Эд крикнул: «стой, кто идёт?», но человек продолжал двигаться, не отвечая. Эд продолжал кричать ему, и к тому времени, когда он крикнул: «Стой, или я стреляю», их разделяло всего несколько футов. В темноте Эд не мог понять, был ли этот человек солдатом или индейцем. Он вспоминал, что произошло потом:

«Я держал человека на прицеле, мой палец лежал на спусковом крючке револьвера, а потом я увидел, как он потянулся к заднему карману брюк. Это был тот случай, когда интуиция стоила больше, чем мозги, потому что у меня, конечно, были все основания застрелить его, и я должен был застрелить его, но я этого не сделал. Я ждал, что он вытащит из заднего кармана. К счастью для одного из нас, это была фляжка, а не пистолет. Когда он предложил мне выпить, я узнал его по голосу и понял, что это один из наших сержантов, пьяный в стельку».

Когда трёхдневный рацион закончился, отряд был вынужден довольствоваться картофелем, который солдаты покупали в округе, и основным блюдом из единственной доступной дичи – кроликов. Эд живо описал кроликов: «Мышцы тех, кого мы убивали, были полны крупных белых червей-личинок величиной с большой палец. Иногда повар находил их и вытаскивал, хотя у меня сложилось впечатление, что многих личинок он просто пропускал». Зверски проголодавшись, Эд съел рагу из кролика.

Солдатам время от времени давали разрешение съездить в соседний городок Дункан, и там Эд ввязался в игру в покер, проиграв все свои деньги мексиканским вакерос. Ему пришла в голову идея занять денег у своего командира, Томми Томпкинса, хотя он и не подозревал, что попытка увенчается успехом. Но ответ Томми навсегда поднял его в глазах Эда. «Он терпеливо выслушал меня, – сообщал Эд, – сказал, что у него всего полтора доллара, а потом отдал мне половину».

Очевидно, охота на Апачи Кида была давно позабыта. Поскольку солдаты не ездили в разведку, а просто слонялись по лагерю на реке Гила, поэтому шансы на поимку преступника таяли. Через некоторое время им было приказано вернуться на пост. Путешествие было изнурительным и опасным. Сильный ливень превратил засушливую равнину Аризоны в бурную реку; местами она была шириной более мили, и солдатам пришлось пройти пятьдесят миль в обход, чтобы её преодолеть.

После прибытия на место службы Эд все ещё был слаб после болезни и не мог вернуться к привычным обязанностям. Он отказался лечь в больницу, и Томми Томпкинс, снова проявив необычайную доброту, дал ему специальную работу по «отлыниванию от службы», которая освободила Эда от муштры, караульной службы и строительства бульвара. Но эта работа была не совсем синекурой. «Меня назначили ответственным за конюшни в штабе, – отметил Эд, – где все, что от меня требовалось, – это ухаживать за четырнадцатью лошадьми. Я чистил их и стойла, таскал навоз, сено и зерно, а также лечил тех, кто болел».

Для мужчин, которые весь год вели скучную, однообразную жизнь, праздники, такие как День благодарения и Рождество были долгожданными событиями. По крайней мере, в эти короткие периоды армейская дисциплина ослабевала; царила праздничная атмосфера, и солдаты могли на время отвлечься от напряжения и скуки. Готовились специальные праздничные обеды, хотя они и не могли быть такими роскошными, как ужин на День благодарения, указанный в меню отряда «С» 26 ноября 1896 года. В меню, найденном среди сувениров Эда, были такие деликатесы, как устрицы Блю Пойнт, жареная оленина и свинина, что, вероятно, стало результатом своеобразного чувства юмора какого-то солдата. В рождественском меню для отряда «С» значились говядина, индейка и баранина. Но насчёт отряда «Б» и их ужина Эд с отвращением отметил:

«Наш рождественский стол ломился от бутылок с пивом, и я молю Бога, чтобы хоть раз в жизни Линч получил столько пива, сколько хотел. В остальном у отряда «Б» был обычный ужин, но он состоял из того же пива, которое можно было купить в любой день в столовой».

В этот период Эд был частью трио, организовавшего «Клуб, который, возможно, видел лучшие времена». У всех этих людей, принадлежавших к разным отрядам, было одно общее: они действительно видели лучшие времена и происходили из благополучных семей. Эд смог вспомнить очень мало имён приятелей, но писал:

«Отцом одного парня был богатый торговец из Бостона; другой парень был канадцем; а третий – по имени Нейпир, был офицером английской армии. Мы встречались в моей комнате в конюшнях штаб-квартиры раз в месяц, сразу после получки, когда у нас было полно денег. Обычно нам удавалось раздобыть неплохую еду и вдоволь вина, а потом до конца месяца мы оставались на мели, ведь тринадцать долларов – это не так уж много, особенно когда в день зарплаты нужно погасить кучу долговых расписок из столовой».

К этому времени Эду стало очевидно, что жизнь рядового – это совсем не романтика и не приключения. Тем не менее, теперь он с отвращением относился не к военной службе, а к скучным обязанностям по рытью канав и строительству бульваров, к идее «Быка» Самнера о подготовке людей к службе своей стране во время войны». Эд испытывал настоящее счастье только, когда сам себе был хозяином в конюшнях, хотя он и трудился очень усердно. Одной из его обязанностей была перевозка сена и зерна на двухколёсной армейской телеге, запряжённой лошадью. Он накидывал рассыпавшееся сено как можно выше, чтобы избавить себя от лишних поездок, а затем забирался на гору сено верхом, чтобы вернуться в конюшню. Его беспечность приводила ко всевозможным неприятностям:

«Однажды я соскользнул со стога, зацепив с собой большую часть груза, упал сверху на один из острых бортов, перевернулся и встал на голову между задними ногами лошади и повозкой. В другой раз я добрался до загона трусцой нёсся вниз по небольшому склону, когда верхушка стога соскользнула вперёд и увлекла меня за собой. Я отскочил от крупа лошади и упал под колесо, которое проехалось по моей пояснице. Я подумал, что погиб, и несколько секунд боялся пошевелиться, опасаясь, что наверняка обнаружу, что у меня сломана спина».

Хотя в течение нескольких недель после этого события у Эда сильно болела спина, ничто не могло заставить его рассказать о своей боли кому бы то ни было. Он боялся, что его могут освободить от работы или отправить обратно в больницу.

Среди воспоминаний Эда присутствуют и записке о 24-м пехотном негритянском полке, расквартированном в Форт-Гранте. Он вспоминает их как «замечательных солдат и крепких, как гвозди, ребят», упоминая их веру в то, что «солдат 24-го полка считался новичком, пока не отмотал три года службы». О том, что они пользовались уважением в армии, свидетельствует тот факт, что их унтер-офицеры занимали необычайно высокое положение, а один из сержантов имел самый высокий чин на службе.

Эд несколько раз вспоминал, как работал под началом чернокожего сержанта, выполняя такие грязные работы, как уборка и мыть пола, и комментировал это так: «...все без исключения они были отличными людьми, которые не злоупотребляли своей властью над нами, и в целом работать под их началом было лучше, чем с нашими белыми сержантами».

Среди индейских скаутов у него был только один друг — возможно, потому, что он покупал ему виски, — человек по имени капрал Джош, который, возможно, когда-то был вождём. Джош не сдался вместе с Джеронимо, но остался предателем, присоединившись к банде Апачи Кида. Через некоторое время он решил сдаться и попытался придумать какой-нибудь план, как завоевать расположение и прощение властей. За Кида была назначена награда, но Джош не осмелился привлечь его к ответственности. Эд рассказал ужасные подробности того, что последовало:

«...он поступил следующим образом: убил одного из родственников Кида, отрезал голову своей жертвы, положил её в мешок, привязал к луке седла и поехал верхом из Сьерра-Мадрес в Мексике в Форт-Грант, где вытащил голову и поднявшись в штаб-квартиру, попросил прощения и, вероятно, в качестве награды, ему позволили записаться в отряд скаутов-апачей и произвели в капралы».

Ограниченная монотонностью армейской жизни, потребность Эда в творческой отдушине вновь привела его к той области, в которой он проявил несомненный талант, — к рисованию карикатур и акварелью. Внимательный наблюдатель за людьми и животными, всегда обращавший внимание на необычное и подмечая интересное, он находил забавные сюжеты для своего творчества в Форт-Гранте и его окрестностях. Эд с удовольствием рисовал солдат в яркой форме, в разных позах и выполняющих различные задания.

Всегда восхищавшийся лошадьми, Эд развил способность рисовать их в мельчайших деталях, улавливая тонкие линии их отличий, так что каждое животное приобретало индивидуальность. Независимо от того, какой солдат сидел верхом на лошади, её красота и грация никогда не терялись.

Некоторые из его набросков были выделены акварелью, нанесённой с мастерским реализмом. Внизу одной страницы с набросками, выполненными разными цветами, он с юмором написал:

«Пожалуйста, обратите внимание на импрессионистский колорит».

Другие наброски, отражающие его интересы, были озаглавлены «Разведчик-апач», «На страже стада» (конный солдат) и «Старый солдат». Развлекательная программа в канун Рождества предоставила ему возможность сделать серию рисунков и карикатур. Среди них были «Танцор на крыльях» и фотография солдата, несущего детскую лошадку и игрушечный фургон, с подписью «Как отличить женатого мужчину». Чувство юмора Эда невозможно было подавить, и одна из его карикатур описывается как «Рисунок сидящего «Быка», представляющего Джорджа Вашингтона английской королеве Виктории. На заднем плане можно увидеть принца Уэльского». Принц изображён любопытным, но застенчивым ребёнком, выглядывающим из-за юбки Виктории.

Разочарование Эда на службе в Форт-Грант было неизбежным. Он прибыл 23 мая, полный энтузиазма и воодушевлённый перспективой полной приключений службы в кавалерии, убеждённый, что этот период жизни приведёт к продвижению по службе и получению звания, о котором он так мечтал. Но два месяца изнурительного труда и монотонной лагерной жизни, а также болезнь подорвали его романтические представления и заставили понять, что карьера в кавалерии, особенно в Форт-Грант, немыслима. Каковы бы ни были перспективы продвижения по службе, а они казались отдалёнными, Эд не мог представить себе никаких обстоятельств, которые убедили бы его остаться в нынешнем положении.

В конце июля 1896 года или в первой половине августа он начал писать отцу письма с жалобами и даже мольбами. Его надежды были сосредоточены на процедуре, которая часто применялась в подобных случаях: армия позволяла солдату откупиться от службы. Он обсуждал это в переписке с отцом и был уверен, что отец использует деньги и влияние, чтобы добиться его увольнения. Джордж Берроуз никогда не хотел, чтобы Эд служил в армии, и, несомненно, уступил вопреки своему здравому смыслу. Но сейчас, как и в случае с импульсивными поступками и эскападами его сына в прошлом, он был бы вынужден прийти ему на помощь.

25 августа Эд написал отцу, сообщив о получении письма от 20 августа, а затем рассказал о своих душевных страданиях и просил о помощи:

«Сегодня я узнал кое-что, от чего «у меня на сердце становится грустно». Один парень сказал, что только что услышал о том, что недавно был принят какой-то закон, лишающий солдата права откупаться от службы. Я не знаю, правда это или нет, и я не могу узнать, пока нахожусь здесь, не спросив офицера, и если Томми узнает, что я собираюсь откупиться от службы весной, ему это может не понравиться».

На тот случай, если слух окажется правдой и солдат не сможет откупиться, у Эда имелось альтернативное предложение:

«Надеюсь, что слух неправда, потому что я уже начал с нетерпением ждать того времени, когда снова окажусь дома. Если это правда, то не мог бы ты одолжить мне деньги на переезд (около 50 долларов, включая питание) и подать заявление о переводе в 1-ю кавалерийскую армию, два подразделения которой передислоцируются в Шеридане (Форт-Шеридан, Иллинойс), если они ещё не там. Я должен подать заявку на участие перевод в один из этих отрядов. Заявитель должен быть в состоянии доказать, что у него есть наличные деньги на проезд.

Он также должен получить одобрение командира своего подразделения, командира форта и военного министра, а командир подразделения, в которое он направляется, должен выразить свою готовность его принять. Думаю, единственным камнем преткновения будет полковник Э. В. Самнер, командир форта. Говорят, он возражает против переводов без уважительной причины».

Юношеская бравада и дерзость Эда, побудившие его просить о худшем назначении в армии Соединённых Штатов, к этому времени значительно поутихли. Было приятно думать о переводе в Форт-Шеридан, расположенный недалеко от его дома в Чикаго. Но он предлагает смириться со своим нынешним положением, если ничего нельзя изменить: «Если ты считаешь, что так будет лучше, я не буду пытаться переехать. Я застелю постель и буду лежать на ней...». Эд был не в силах скрыть острую тоску по дому:

«...Думаю, что если я когда-нибудь снова попаду домой, то никогда не уеду, если только ты не прогонишь меня, и тогда я пойду и сяду на бордюрный камень перед домом Риса и буду смотреть на наш ДОМ.

Надеюсь, у всех всё хорошо дома. С любовью, твой любящий сын Эд».

Возможно, его одиночество также вызвало тоскливые мысли об Эмме. Из Колдуотера, штат Мичиган, где она проводила отпуск с родственниками, она отправила по почте свой снимок. Надпись на обороте гласила: «1896 г. Отправлено Э. Р. Берроузу и получено в день его 21-летия в Дункане, штат Аризона. Лагерь седьмого кавалерийского полка США».

Как Эд обнаружил, в вопросах, связанных с принятием решений любого рода, армию торопить нельзя. К концу года он всё ещё ждал перевода. 2 декабря 1896 года он написал полковнику Дж. Самнеру Роджерсу в Мичиганскую военную академию. О причинах этого можно только догадываться. Возможно, Эд надеялся заручиться помощью Роджерса либо в увольнении, либо в переводе в 1-й кавалерийский полк. Возможно, он подумывал о возвращении в академию. Возможно, главной целью письма было принести извинения Роджерсу. Эд, поразмыслив и обретя немного больше зрелости благодаря череде потрясающих переживаний, мог по новому взглянуть на свою жизнь в академии и на поспешный отъезд, когда полковник зависел от него, с чувством вины и новым пониманием своих ошибок.

Ответ Роджерса от 26 декабря показал, что полковник обладал удивительной способностью к терпению и всепрощению:

«Я с интересом и удовольствием прочёл ваше сообщение.   Хотя я по-прежнему считаю, что вы поступили неосмотрительно и недоброжелательно по отношению ко мне, я не допускаю ни единой выходки, в которой использовались бы ваши худшие качества, чтобы скрыть от меня тот факт, что вы обладаете многими замечательными чертами характера, и ваше письмо ещё больше заставляет меня забыть о вашей ошибке».

Эд, очевидно, заявил, что планирует остаться в армии, поскольку Роджерс упомянул об этом пункте:

«Уверяю вас, я не держу на вас зла и желаю вам успехов в вашей военной профессии. Ваше письмо подтверждает мою веру в ваше доброе сердце, которое очень важно как для солдата, так и для гражданского лица».

Подчёркивая свои дружеские чувства, Роджерс написал, что Эда всегда будет ждать радушный приём в Академии, добавив:

«Я хочу вспоминать вас так же, как вспоминаю других бывших кадетов, которые хорошо зарекомендовали себя в Академии, — с добротой и искренними пожеланиями успеха, и я рад осознавать, что ваши чувства к своей школе тёплые и доброжелательные».

Что касается финансового состояния Академии, Роджерс прокомментировал это так: «Учитывая очень трудные времена, мы держимся самым обнадёживающим образом».

Джордж Берроуз, в очередной раз, столкнувшийся с задачей вызволить сына из неприятной ситуации, начал обращаться к влиятельным людям. В марте 1897 года он написал своему другу У. Д. Престону из Griffin Wheel Company с просьбой написать военному министру Р. А. Элджеру. Престон в своём письме от 11 марта объясняет обстоятельства, при которых Эд поступил на военную службу с согласия отца, и ссылается на его стремление «получить военную профессию». Затем Престон обосновывает своё обращение предполагаемыми проблемами со здоровьем Эда:

«Поскольку он молодой человек с хорошими способностями и образованием, он намеревался попытаться сдать экзамены и в конечном итоге получить комиссионное звание, но, похоже, после того, как его отправили в Аризону, он не прошёл надлежащий медицинский осмотр, и медицинские инспекторы рекомендовали его демобилизовать. Однако он не был демобилизован и по-прежнему находится в Форт-Грант».

Главная цель Эда, по словам Престона, теперь недостижима:

«Заключение медэкспертизы, несомненно, помешало бы ему получить офицерский чин, даже если бы он прошёл надлежащее обследование, а поскольку это была его идея при поступлении на службу, и он, и его родители теперь очень хотят, чтобы он получил увольнение, поскольку для него есть две очень хорошие вакансии в коммерческих структурах».

Престон перешёл на сентиментальный тон, упомянув, что «у его матери слабое здоровье, и она очень переживает из-за сына...».

Он заявил, что «исходя из тщательного изучения всех обстоятельств, мне кажется, что было бы... правильно с вашей стороны помочь ему демобилизоваться...». Влияние Джорджа Берроуза на высокопоставленных людей проявляется в упоминании Престоном «сенатора Мейсона» с указанием на то, что сенатор «несомненно, поставит перед вами этот вопрос в надлежащей форме...».

Другой друг Джорджа Берроуза, Э.Г. Кит, написал примерно в том же духе 11 марта госсекретарю Элджеру, упомянув о «медицинском обследовании, которое показало непригодность к службе»; он представил ситуацию с довольно своеобразной точки зрения, переложив вину на плечи Эда: «...его отец теперь очень печётся о демобилизации сына, считая, что молодой человек поступил опрометчиво, поступив на службу без медицинского освидетельствования».

Ходатайства принесли желаемые результаты, и 19 марта 1897 года Эд получил телеграмму от отца, в которой говорилось: «Приказ об увольнении подписан. Черновик отправлю сегодня».

В автобиографии Эд кратко объясняет, что «из-за того факта, что я дважды был рекомендован к увольнению из-за болезни сердца, один раз главным врачом и один раз капитаном, казалось совершенно маловероятным, что я пройду медицинское обследование, поэтому мой отец добился моего увольнения из армии через военного министра Элджера».

В документе об увольнении, датированном 23 марта 1897 года, содержится ссылка на специальный приказ от 15 марта, и ошибочно сообщается, что на момент призыва Эду был двадцать один год и восемь месяцев. На самом деле ему было двадцать лет и восемь месяцев. Его рост указан как пять футов восемь с половиной дюймов, у него светлая кожа, глаза «карие № 3» и тёмно-каштановые волосы, а профессия – «студент». Томми Томпкинс, его командир, оценил характер Эда на «отлично». Информация о послужном списке Берроуза содержится на обратной стороне выписки.

Его служба в Седьмом кавалерийском полку закончилась. Эд, зная о прошлых неудачах и разочарованиях, решил пересмотреть весь свой военный опыт в сатирическом ключе. Начав с детства, он составил список последовательных званий, которые он получал, и озаглавил список «Моя замечательная военная карьера». В нём он перечислил одиннадцать шагов:

«1. Кадет Брауновской школы, правая гвардия (с деревянным ружьём)

2. Кадет частной Гарвардской школы (без оружия)

3. Первогодка — Орчард-Лейк

4. Капрал — Орчард-Лейк

5. Старший сержант — Орчард-Лейк

6. 2-й лейтенант — Орчард-Лейк

7. Рядовой — Орчард Лейк

8. 1-й сержант — Орчард Лейк

9. Капитан — Орчард Лейк

10. 2-й лейтенант, офицер тактической службы, помощник коменданта, адъютант Академии — Орчард Лейк

11. Рядовой — 7-й кавалерийский полк США».

Ниже он сделал приписку: «Между 4 и 5 также должны быть рядовой и капрал».

Эд, который в письме к отцу говорил о тоске по дому, возможно, планировал немедленно вернуться в Чикаго, но в Форт-Грант он узнал о последнем предприятии братьев по разведению крупного рогатого скота и получил от них заманчивое приглашение, от которого было невозможно отказаться. Компания Sweetser & Burroughs, продолжая разводить крупный рогатый скот на ранчо в Айдахо, обнаружила, что прибыль таит, как дым. Теперь Лью Свитсер отправился в Мексику и закупил целую партию крупного рогатого скота, а Гарри в Ногалесе, штат Аризона, ожидал прибытия животных. Их должны были отправить в Канзас-Сити.

Всегда стремившийся работать с братьями, Эд согласился присоединиться к Гарри в Ногалесе и помочь в погрузке скота. Этот опыт оказался для него неожиданным. В автобиографии Эд подробно описывает свой второй короткий период в бизнесе по разведению крупного рогатого скота. Привыкший обращаться с крупными быками Айдахо, Эд был удивлён внешним видом низкорослых мексиканских животных; они выглядели «размером с кроликов». Он относился к ним с презрением и даже пешком прошёл к месту погрузки, чтобы провести их по доскам в вагоны. Но Эд быстро изменил своё мнение:

«Возможно, они и были маленького роста, но обладали большим упорством, и они не желали подниматься по доскам в вагоны. Они прошли часть пути, а затем внезапно развернулись и направились на меня. Я не испугался их, но, с другой стороны, они, казалось, боялись меня ещё меньше. Те, что находились в первых рядах, сбили меня с ног, а остальные двинулись прямо через меня, после чего я позволил кому-то другому загнать их в вагон».

По мере приближения поезда к Канзас-Сити проблемы Эда усугублялись. Начав с семи вагонов с мексиканским скотом, он позже приобрёл другие вагоны, в том числе несколько вагонов с техасскими лонгхорнами в Ла-Хунте. Единственным помощником Эда был старик, которого он описал как «бедного чахоточного человека, пытающегося пробиться на Восток». Скот находился в плохом состоянии, его недокармливали и не поили, и на нескольких остановках им приходилось вытаскивать по семь-восемь мёртвых животных из каждого вагона. Среди остановок была одна в Альбукерке, где, как Эд вспомнил, ему предоставили номер в отеле, который, по-видимому, принадлежал кому-то другому, «...в ящике стола лежали два прекрасных шестизарядных пистолета. Их владельцу повезло, что я был честным человеком».

Эд думал, что испытал все возможные трудности, но вскоре возникли новые. Скот, ослабевший с голода, внезапно падал. Чтобы спасти их жизни, кому-то пришлось бы залезть в вагоны и попытаться поднять животных. Поскольку старик был не в состоянии этого сделать, Эду ничего не оставалось, как добровольно взяться за это дело. Спустившись через люк в крыше каждого вагона для скота, он оказался среди сбившихся в кучу диких техасских бычков. Эд описал свою задачу:

«После того, как я проскочил мимо их рогов и оказался между животными, все стало не так уж плохо, потому что самое худшее, что они могли сделать, — это наступить на меня. Сначала старик помогал мне, но в конце концов его так сильно лягнули, поэтому мне пришлось всё делать в одиночку, а животные двигались и теснили друг друга, поэтому оказалось нелегко поставить животное на ноги после того, как оно упало. Конечно, человеку физически невозможно поднять бычка, но если вы возьмёте его за хвост и потянете вверх, то сработает естественная склонность животного – помогать самому себе, и все, что вы должны сделать, это помогать ему поддерживать равновесие, пока оно само встанет на ноги».

Эд обнаружил, что ему приходится выполнять эту сложную работу каждый раз, когда поезд останавливается; позже, когда поезд уже тронулся, его опасный обратный путь пролегал по верхушкам раскачивающихся вагонов. «Как правило, — писал Эд, — в канзасских прериях дул такой сильный ветер, что меня должно было сдуть с крыши поезда ещё до того, как я добирался до вагона, поэтому я обычно садился и цеплялся за ручку тормоза до следующей остановки».

Когда отгрузка скота была завершена, он смог возвратиться домой и вернуться к семейной жизни и привычным занятиям, которые, должно быть, казались ему размеренными по сравнению с его пребыванием в Аризоне. Летом 1897 года он возобновил дружеские отношения и принял участие в разнообразной общественной жизни. Разлука с Эммой Халберт, по крайней мере, усилила его интерес к ней. В маленькой коричневой записной книжке, которую он носил с собой в Форт-Грант, Эд записал имена Джесси Д. Халберт и Эммы С. Халберт и их адрес: Парк-авеню, 194. Но не было никаких сомнений в том, что теперь он предпочитал Эмму. Они регулярно встречались, ходили на вечеринки к друзьям и в театр. Эмма, которая была на год моложе Эда, родилась 1 января 1876 года в Чикаго, и из-за года её рождения появилось её необычное второе имя Сентенниа, принятое в честь 100-летия Декларации независимости.

Временно Эд согласился на самую легкодоступную работу – помогать отцу в Американской аккумуляторной компании, однако он впервые задумался о том, чтобы заняться творчеством в качестве профессии. Интерес к рисованию и карикатурам, особенно как к средству использования своего воображения для представления персонажей в юмористической или сатирической форме, всегда был силен. Он даже был заинтригован возможностью писать политические карикатуры. Теперь, с новым всплеском интереса, Эд записался на занятия в Художественный институт на Мичиганском бульваре.

К сожалению, его учёба была недолгой. Недостаток настойчивости также можно объяснить личностными проблемами, с которыми он так и не смог справиться. В свои двадцать два года Эд был болезненно нерешительным, неуверенным в своих целях и направлениях и все ещё не понимал самого себя, своей натуры. Он был неспособен подавить нетерпение и неистовую неугомонность, которые толкали его на импульсивные действия. Им двигал внезапный энтузиазм, например, в изучении искусства, но он так же быстро впадал в уныние, когда понимал, что период развития будет долгим и трудным. В настоящее время его привлекала только физическая подготовка: он по-прежнему был одержим желанием получить офицерское звание и сделать карьеру в армии. В физической подготовке и на службе в армии он был уверен, в этом он проявил себя, но в других областях он чувствовал себя неуютно.

Причины, по которым он не смог продолжить изучение искусства, были не только личными. Конечно, Джордж Берроуз, недовольный прошлыми ошибками Эда и его склонностью к колебаниям, не мог оказать сыну никакой поддержки в выборе возможной профессии. Прежде всего, для Джорджа, трезвомыслящего бизнесмена, сама идея искусства как способа заработка на жизнь была отвергнута как немыслимая. Отец Эда, хотя и старался быть терпимым, рассматривал последний проект сына как совершенно непрактичный или как прихоть, о которой скоро забудут.

Джордж Берроуз был прав во мнении, что Эд не найдёт серьёзной мотивации, поскольку его сын не был готов к тщательному изучению рисунка и живописи, знакомству со всеми формами и сюжетами. Согласно одному сообщению, когда Эда отдали на занятия, в которых особое внимание уделялось пониманию анатомии человека и реалистичному рисованию тела, он сразу потерял интерес. Предположительно, Эд дал понять, что его интересует только рисование лошадей.

Другие влияния, мощные по своей притягательности, разрушали его творческий порыв. Он хотел быть с братьями Джорджем и Гарри и, как всегда, не смог устоять перед соблазном суровой жизни на открытом воздухе в Айдахо. Но армия по-прежнему привлекала его больше всего, и хотя служба в 7-м кавалерийском полку была неудачной, Эд не верил, что эта худшая должность в армии была в какой-либо мере типичной для других подразделений.

22 февраля 1898 года Эд написал своему бывшему командиру из академии, капитану Фреду А. Смиту, который тогда служил в Форт-Ниобраре, штат Небраска, письмо с просьбой о зачислении в армию. Ответ Смита от двадцать пятого числа был дружелюбным, но не обнадёживающим по поводу возможности поступления на военную службу: «Мне жаль, что я не могу сейчас дать вам никаких надежд или обещаний, поскольку на данный момент у меня нет места или даже предположений, когда оно появится...».

В жалобном письме Эда к отцу, написанном в то время, когда он надеялся на увольнение из армии, содержалось обещание, что если он когда-нибудь вернётся домой, то никогда не уедет, если только его не прогонят. Но с течением месяцев он снова столкнулся с проблемой своего будущего — выбора профессии. Эд не мог и подумать о том, чтобы работать в Американской аккумуляторной компании на постоянной основе; работа там, выполнение рутинных задач под пристальным наблюдением отца, вряд ли была бы для него приятной. Не имея другого выбора, в апреле 1898 года он решил отправиться к братьям в Покателло, штат Айдахо.

Первый этап поездки на поезде в Покателло включал остановку в Денвере. Здесь он встретил старого друга из 7-го кавалерийского полка, бывшего члена «Клуба, который, возможно, видел лучшие дни». Празднование, казалось, было в порядке вещей, и, как признался Эд в автобиографии, последующие события были довольно туманными. По какой-то причине он и его друг наняли оркестр и прошлись по центральным улицам Денвера, а оркестр маршировал впереди. Это привело к тому, что наша казна была довольно сильно опустошена, но на следующее утро нам на помощь пришёл доброжелательный игрок и специально открыл для нас заведение около десяти часов, чтобы мы могли восстановить пошатнувшееся финансовое состояние. Но на то, что что-то пошло не так, указывает телеграмма, которую я нахожу в своём альбоме для вырезок. Она адресована моему брату Гарри в Покателло: «Потерял деньги. Телеграфируй двадцать пять долларов».

В Покателло, где Джордж и Гарри встретили его, их радость по поводу приезда Эда была очевидна, но вскоре стало также ясно, что у них нет для него постоянной работы. На самом деле, операции по перевозке скота не приносили дохода, и братья столкнулись с финансовыми трудностями. Из письма Гарри от 26 мая 1898 года, написанного его отцу из Йельского университета, штат Айдахо, следует, что он не может выплатить деньги, которые майор Джордж одолжил ему ранее:

«Прилагаю чек на 80 долларов, чтобы покрыть проценты, набежавшие за год по 1000 долларовому займу. Я должен был отправить деньги 1-го числа, когда наступил срок, но у меня их ещё не было в банке».

После объяснения, что он, вероятно, отправится в Денвер со скотом на следующей неделе, Гарри писал: «Эд и я перегоняли скот и в ближайшие несколько дней будем помогать Уолтеру и Джону Спарксу собирать то, что мы собираемся отправить. Эд сейчас в лагере на холмах, и я отправляюсь туда сегодня вечером».

Даже на маленьком ранчо в Айдахо, столь удалённом от центра страны, Эд был осведомлён о бурных событиях, которые будоражили нацию, доводя американцев до лихорадочного патриотизма. Потопление линкора «Мэн» в Гаванской гавани 15 февраля 1898 года стало кульминационным моментом в и без того напряжённых отношениях между Америкой и Испанией. Конгресс в совместной резолюции от 19 апреля уполномочил президента Маккинли применить силу, чтобы изгнать Испанию с Кубы.   Четыре дня спустя, получив полномочия обратиться к штатам с просьбой о наборе добровольцев, Маккинли запросил 125 000 человек.

Эти активные действия и надежда на то, что кризис может вызвать потребность в солдатах, стали стимулом для военных амбиций Эда. Самым волнующим для него было известие о том, что Теодор Рузвельт собрал своих «Лихих наездников», чтобы присоединиться к битве. Он написал непосредственно Рузвельту, вызвавшись добровольцем в «Лихие наездники»; ответ стал скорым, кратким и разочаровывающим:

«Первый кавалерийский полк США

Лагерь неподалёку от Сан-Антонио, Техас,

19 мая 1898 года.

Эдгару Райсу Берроузу,

Покателло, Айдахо.

Уважаемый господин,

Я бы хотел взять вас с собой, но боюсь, что есть высокая вероятность того, что нас перевешают, это обстоятельство не позволяет мне вызвать человека с такого далёкого расстояния.

Искренне ваш,

Т. Рузвельт

Подполковник».

На отпечатанной на машинке записке стояла размашистая подпись Рузвельта.

Ранее, 26 апреля, в поисках службы, Эд обратился за помощью к полковнику Роджерсу. Ответ Роджерса от 3 мая был сердечным: «Я знаю, что вы сделаете себе честь на той службе, на которую хотите поступить. Я как раз собираюсь отправиться в Вашингтон и уверяю вас, что с радостью скажу все, что смогу, от вашего имени...». Но в критическом отчёте об отношении Эда к призыву на военную службу содержалось обвинение в том, что он отказался присоединиться к местной группе: «Парикмахер из Покателло организовал отряд ополчения, который отправился на Филиппины и служил там с отличием. Но Берроуз оказался слишком горд своим военным прошлым, чтобы пойти на это дело с необученными новобранцами».

Как и в прошлом, желание Эда сделать карьеру в армии терпело фиаско на каждом шагу. Кроме того, ситуация с трудоустройством казалась мрачной, вакансий не было. Дрейф по течению, без каких-либо планов, убедил его начать своё первое предприятие в качестве бизнесмена. Где-то в июне 1898 года, по настоянию брата Гарри, который предоставил деньги, Эд стал владельцем магазина канцелярских товаров в Покателло, штат Айдахо. Он выкупил его у владельца, Виктора Редера, давнего жителя города. Магазин, расположенный на Уэст-Сентер-стрит, имел большой газетный киоск и табачный прилавок и специализировался на продаже фотоматериалов, а также на проявке и печати фотографий Кодак.

В автобиографии Берроуз отмечает, что «девушка, которая занималась фотографиями, делала свою работу так хорошо, что мы получали плёнки для проявки и печати со всех концов Соединённых Штатов». Магазин, кроме этого, занимался книгами, журналами и газетами, а Эд даже организовал доставку газет. Иногда, когда он не мог найти курьера, то сам доставлял газеты, совершая объезды верхом на чёрном коне, которого он купил и назвал Вороном.

Эд вложил всё воображение и безграничную энергию, чтобы сделать магазин успешным. В его рекламном объявлении, напечатанном в виде фотоснимка, говорится о том, что в магазине можно взять на прокат фотокамеры, и приобрести «двести снимков видов Покателло и окрестностей, которые мы печатаем на заказ».

О том, что Эд был изобретательным и предприимчивым человеком, свидетельствует реклама магазина в газете Pocatello Tribune (ныне Idaho State Journal). В номере от 25 июня 1898 года в разделе «Местные новости» сообщается о смене владельца:

«Мистер В. К. Редер продал свой книжный магазин и магазин канцелярских принадлежностей мистеру Э. Р. Берроузу, который теперь его возглавляет. Мистер Редер ещё не решил, что он будет делать, но если он не отправится на войну в качестве инженера-добровольца, которых сейчас набирает мистер Ф. Э. Джей Миллс в Солт-Лейк-Сити, то, вероятно, он осядет где-нибудь в Калифорнии. Отъезд мистера Редера из Покателло вызывает искреннее сожаление у всех. Он один из старожилов Покателло, и всем его будет не хватать.

Преемник мистера Редера, мистер Берроуз, недавно прибыл в Покателло, это молодой человек с прекрасными способностями, и мы не сомневаемся, что «Редерс», как всегда называли магазин, останется таким же популярным, как и прежде, местом под его руководством».

В «Местных новостях» с июля по большую часть октября 1898 года публиковались различные рекламные материалы магазина: 2 июля (?): Флаги Соединённых Штатов – от шести до сорока центов за штуку; кубинские флаги – по десять центов в магазине Берроуза, преемнике Редера». Война с Испанией и общенациональное сочувствие к угнетённым кубинцам сделали кубинские флаги очень популярными.

«2 июля: Флаги за четвертак в магазине Берроуза, преемника Редера.

6 июля: Э. Р. Берроуз, преемник В. Редера, представит коллекцию новейшей вокальной и инструментальной музыки.

У Берроуза каждый день новые романы и журналы.

9 июля: Приходите к Берроузу и сфотографируйтесь на память.

У Берроуза вы можете купить сигару с доставкой на дом, не нужно выходить на улицу».

Среди других рекламных объявлений – предложения доставить на дом любую газету или журнал, американский или иностранный, а также объявления о продаже в магазине гаванских сигар Junius Brutus. Новость на первой странице за 12 и 15 октября озаглавлена «Лоскутное одеяло с автографами». В ней сообщается, что «особенностью Конгрегационной церковной ярмарки станет новый рекламный носитель — лоскутное одеяло с автографами», и перечисляются «предприимчивые фирмы Покателло, которые уже забронировали место». ... Среди них фигурирует имя Э. Р. Берроуза.

Несмотря на энтузиазм и решимость, проявленные Эдом при открытии бизнеса, магазину канцелярских товаров не суждено было стать успешным. Трудно оценить все причины неудачи. Возможно, у него не хватило капитала. Малому бизнесу, вновь созданному под руководством нового собственника, может потребоваться время для принятия и покровительства со стороны сообщества. Это приведёт к периоду ожидания и необходимости создания резервного капитала. Но был также задействован и личностный фактор: новый владелец должен был обладать терпением и настойчивостью, а также, конечно, постоянным интересом к бизнесу. Первые два качества были теми, которые Эд не проявлял в прошлом. После восторженного начала он имел привычку терять интерес и впадать в уныние. Медленная разработка долгосрочных проектов, требующих постоянной решимости, была не для него.

Позже, вспоминая о магазине, Эд прокомментировал:

«У меня был книжный магазин в Покателло, штат Айдахо, когда дешёвые издания стоили мне четырнадцать центов, а журналы Манси продавались по десять центов, он обходился мне в девять и весил больше фунта, а почтовые расходы составляли цент за фунт, и я до сих пор пытаюсь понять, откуда бралась моя прибыль, особенно в те часто повторяющиеся периоды, когда приходилось отсылать не проданные журналы обратно».

Ближе к концу 1898 или первой половине 1899 года бывший владелец магазина канцелярских товаров вернулся и был вполне готов выкупить магазин обратно. В автобиографии Эд отметил: «Мой магазин не пользовался большим финансовым успехом, и я, конечно, был рад, когда Виктор Редер, человек, у которого я его приобрёл, вернулся в Покателло и захотел получить магазин обратно».

Затем он добавил: «Бог не считал, что я создан для розничной торговли!».

В свободное от работы время Эд снова обращался к творчеству, чтобы вдохновиться. В его альбоме для вырезок содержатся фрагменты газеты, очевидно, Pocatello Tribune, дата публикации неизвестна, с двумя стихотворениями. Один из них, озаглавленный «Бремя чёрного человека», представляет пародию на знаменитое стихотворение Киплинга «Бремя белого человека». Хотя в пародии не указано имя автора, краткое пояснительное примечание перед стихотворением, убедительно свидетельствует о том, что автором был Эд: «Следующие остроумные строки, написанные в подражание недавнему очень знаменитому стихотворению, принадлежат перу одного из известных молодых людей из Покателло — Эда».

Пародия, высмеивающая стихотворение Киплинга, содержит сатирический и горький комментарий о бедственном положении чернокожих и жестоком обращении с ними белых. Первая строка каждой строфы, как у Киплинга, гласит: «Прими бремя белого человека», но остальные строки содержат жгучее описание этого «бремени», которое вынужден был принять негр. В стихотворении есть такие высказывания, как:

«Культура белого человека приносит тебе

Бога белого человека и ром.

Прими бремя белого человека;

Прими его, потому что ты должен;

Бремя зарабатывания денег;

Бремя жадности и похоти».

В других строках говорится о «бедных простых людях», которые должны «отказаться от свободы природы», а затем принять «Свободу» белого человека, которая делает их свободными только на словах, в то время как белая богиня в своём сердце всё ещё «клеймит» их как рабов.

Примечательно, что как по тону, так и по содержанию стихотворение перекликается с философией, которую Эд неоднократно высказывал в последующие годы, — его горьким обвинением цивилизации и её разрушительному, унижающему достоинство воздействию на простых туземцев и животных. (В качестве ещё одного подтверждающего доказательства авторства следует придать определённый вес самому факту, что Эд хранил эти два стихотворения на протяжении многих лет).

Избавившись от магазина канцелярских товаров, Эд, теперь уже без всякой перспективы найти работу, последовал обычной процедуре и присоединился к братьям Джорджу и Гарри. Верхом на Вороне, своём вороном коне, он отправился на ранчо «Подкова мула» на Змеиной реке, где позже планировал помочь с весенним загоном скота.

«В Канаде и Северном Айдахо была ужасно суровая зима, — отметил он в автобиографии, — в результате чего волки пришли на наши задние дворы, которые, казалось, были единственными местами, где они могли бы перекусить».

«Я никогда раньше не был на ранчо «Подкова мула», и первое, что я со мной произошло, — я заблудился, добравшись до Змеиной реки.

К тому времени, когда я окончательно убедился, что иду не в том направлении, меня настигла ночь. Тропы не было, и я отправился вдоль забора из колючей проволоки, который тянулся на склоне холма. Мой конь проявлял признаки необычной нервозности, чего у него со мной раньше не случалось, потому что я опасался забора из колючей проволоки, а особенно на склоне холма без тропы после наступления темноты.

Однако, похоже, Ворона беспокоил не холм. Что-то было над нами, на вершине холма, или, скорее, на низком гребне, под которым мы ехали. Вскоре я обнаружил причину его беспокойства. Несколько животных двигались параллельно нашему курсу вдоль вершины хребта. Иногда я мог различить их очертания на фоне неба. Я надеялся, что это койоты, но я никогда не видел столько койотов в одной стае. По-моему, я насчитал их семь или восемь. Примерно в это время я вспомнил о том, что суровая зима гнала волков к людям. Я не знал, что это волки; не знаю почему, но я никогда не слышал о койотах, которые бегают стаями или преследуют всадников; и в течение следующего часа мне хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, но тогда, думаю, я больше боялся забора из колючей проволоки, чем опасался за свою жизнь.

Я был безоружен, незнаком с местностью, и было довольно темно; так что я с чувством значительного облегчения увидел вдали мерцающие огни фермерского дома; но когда я подъехал к воротам и спешился, то обнаружил, что словно из огня прыгнул в полынью. Потому что, как только я открыл ворота, на меня набросилась свора собак, которые казались гораздо более злобными, чем те животные, что преследовали меня в течение последнего часа».

Однажды, работая на ранчо, Эд продемонстрировал любовь к лошадям и умение обращаться с ними. У него была определённая философия в отношении ковбоев и их лошадей, которую он изложил в автобиографии:

«Большинство наших ковбойских лошадей в той или иной степени демонстрируют дурацкие трюки исключительно из-за того, что их обычно ломают дураки. Как наездника, американского ковбоя очень сильно переоценивают. Возможно, он и хороший наездник, но искусство верховой езды – это нечто большее, чем верховая езда.

В цивилизованных странах, где знают, как дрессировать лошадей, нет слова, аналогичного «ломать». Их лошади не ломаются, их дрессируют. Лошади ковбоев были сломлены, в результате чего получались либо унылые лошадки, либо неуправляемые животные с ужасным характером».

Эд, в качестве примера, описал, что случилось с Виски Джеком. Конь был объезжен мексиканцем, который, по рассказам, «бил коня дубинкой по голове и шее до тех пор, пока шея лошади так не распухла, что она не могла повернуть голову ни в какую сторону, и до дня своей смерти она носила шрамы от шпор почти на всем теле от ушей до кончика хвоста. Неудивительно, что он убивал людей». Эд утверждал, что к лошадям применялись различные «пытки» и что за годы, проведённые им в Айдахо, там, «правильное кормление и уход за лошадьми были практически неизвестны».

Всегда возмущавшийся любым проявлением жестокости по отношению к животным, Эд в автобиографии рассказывает историю священника, который был его соседом по Рафт-Ривер и «у которого были свои представления о применении учения Христа». Мужчина был особенно раздражён тем, что лошадь, которая тянула его повозку, постоянно упиралась. Эд сообщил подробности происшествия случившегося в один из дней, когда священник потерял терпение:

«Толчки, рывки и избиение ничего не дали, поэтому он развёл под ней костёр. С упрямой глупостью, которая является одним из признаков сумасшествия, она легла в костёр, после чего священник набросал на неё углей».

Во время весенней облавы бригадир настоял, чтобы мужчины разбили лагерь у небольшого горного ручья, чуть ниже переправы, где пасли скот. В результате питьевая вода превратилась в «густую смесь коровьего навоза и грязи». У Эда развился тяжёлый случай горной лихорадки, и он ехал к железной дороге с температурой под 100 градусов «... К счастью, большую часть времени я находился в беспамятстве», — писал он. «Как я смог удержаться в седле, не знаю».

Именно в этот период в Айдахо с Эдом произошёл странный и печальный случай, который он никогда не забудет. Оказавшись случайным свидетелем ссоры в салуне, он попал под удар полицейской дубинки. Эд получил сильный удар по голове и оказался в больнице, где ему наложили швы на кожу головы. Долгое время спустя он жаловался на головокружение и сообщал о странных галлюцинациях. Позже, отвечая на вопросы теста Бостонского общества психических исследований, Эд поделился воспоминаниями об этом событии и о последовавшем за ним необычном инциденте:

«В 1899 году я получил сильный удар по голове, который, хотя и рассёк кожу головы, не проломил череп и не лишил меня сознания, но в течение шести недель или двух месяцев после этого я стал жертвой галлюцинаций, и всегда после того, как ложился спать, ночью я видел фигуры, стоящие на земле рядом с моей кроватью, обычно завёрнутые в саван. Я неизменно садился на кровати и тянулся к ним, но мои руки проходили сквозь фигуры. Я знал, что это галлюцинации, вызванные травмой, и никак не связывал их со сверхъестественным, в которое я не верю».

Затем Эд описал произошедший случай, «которому, — утверждал он, — я так и не смог найти никакого объяснения, кроме того, что при совершении этого действия мною руководило моё подсознание».

«В то время у меня вошло в привычку носить с собой ключи, три или четыре штуки, на красном шёлковом шнурке диаметром около одной восьмой дюйма. Концы шнурка были завязаны в тугой узел, а затем обрезаны так близко к узлу, что их не было видно. Я уже некоторое время носил ключи, таким образом, и в результате шёлк, который изначально был светлого цвета, сильно потемнел от использования, хотя внутренняя часть узла, должно быть, была такой же свежей и яркой, как и при первом завязывании.

На ночь я развешивал одежду на крючках в большой ванной, которую использовал как гардеробную. Две двери, ведущие из моей спальни и ванной, были заперты изнутри, но однажды утром, когда мне представился случай воспользоваться ключами, я обнаружил, что один из них снят со шнурка, хотя узел был завязан точно так же, как и раньше; концы были соединены и не выступали наружу, и не было видно ни одной чистой, светлой части шнурка.

Ключ можно было извлечь, только развязав узел, а затем завязав его точно так же, как он был завязан, что было практически невозможно сделать, если бы не было очевидных признаков того, что узел был повреждён».

Эд упомянул о теории, которую он разработал в результате странного инцидента: «Хотя вышесказанное, по-видимому, не имеет большого отношения к предмету расследования, инцидент навёл меня на мысль, если рассматривать его в свете того факта, что это единственное происшествие подобного рода за всю мою жизнь, то, может быть, все так называемые сверхъестественные явления были результатом травмированного или больного мозга. До моей травмы у меня не было галлюцинаций; после моего выздоровления у меня их тоже не стало». Одно дело – быть создателем фантазий о других мирах, наполненных нереалистичными происшествиями, которые можно было бы счесть более дикими, чем любые галлюцинации. Но, как человек науки, живущий в реальном мире, он решительно отвергал все невероятное или недоказуемое.

Ещё до окончания весеннего загона скота Эд, снова в отчаянных поисках работы, продолжил свои попытки получить назначение в армию. Он узнал, что 3 марта 1899 года Военное министерство получило официальное разрешение на организацию добровольческой армии численностью 25 000 человек. 25 марта он написал в Военное министерство письмо с запросом. Но ответ, который он получил четыре дня спустя, не содержал ничего определённого. Исполняющий обязанности военного министра, одобрив заявление Эда о назначении в армию, написал: «Поскольку в настоящее время было решено не организовывать набор 25 000 добровольцев, санкционированный законом от 3 марта 1899 года, ваше письмо было передано в архив для рассмотрения на случай, если будущий поворот событий заставит это сделать».

Также 25 марта Эд воспользовался возможностью, чтобы обратиться за помощью к конгрессмену Эдгару Уилсону из Айдахо, который оказал содействие в рекомендации его в Вест-Пойнт. Уилсон ответил: «...Мне сообщили, что штат Айдахо получил полную квоту назначений в армию, так что у вас не будет возможности получить место. Однако, если бы вы могли оказать попросить помощи из Мичигана или с востока страны, я был бы рад поддержать ваше заявление и оказать максимально возможную поддержку». Уилсон также предложил Эду написать друзьям в Чикаго и Мичиган, которые могли бы повлиять на военного министра.

Июль 1899 года застал Эда в Нью-Йорке. Был ли он там из-за каких-то деловых операций, связанных с Американской аккумуляторной компанией, или же он искал работу или пытался связаться с кем-то, кто мог бы помочь ему получить комиссионные, установить невозможно. Письмо от 16 июля было отправлено полковнику Роджерсу, а ответ Роджерса от двадцать второго числа адресован Эду по адресу 17-я Восточная улица дом 2 в Нью-Йорке. Роджерс, пишущий из департамента денежного довольствия армии в Вашингтоне, куда он, очевидно, был направлен из-за испано-американской войны, ссылается на то, что он не ходил в отпуск «с момента поступления на службу», и утверждает, что «работа была очень тяжёлой во время войны». Собираясь в короткий отпуск, он предвкушает «хороший отдых на озере Орчард».

Роджерс указывает, что он был бы вполне готов помочь Эду, но отмечает, что «влияние армейского офицера невелико там, где сенаторов и конгрессменов, а фактически и членов кабинета министров, так много». Он убеждает Эда попросить кого-нибудь из них заступиться за него, если он хочет получить повышение по службе. «Я уверен, что твой отец мог бы уговорить какого-нибудь влиятельного политика в Чикаго заняться твоим делом», — написал Роджерс.

Но все попытки Эда получить офицерское звание оказались тщетны. Смирившись с неизбежным, он вернулся в Чикаго, чтобы снова устроиться на работу в Американскую аккумуляторную компанию отца. В автобиографии Эд комментирует: «Я начинал со скамейки запасных и изучил бизнес с нуля». Некоторое время спустя он стал казначеем компании.

Однако предмет 1899 года, возможно, незначительного значения, может натолкнуть на некоторые интересные предположения. Это книга, долгие годы хранившаяся в личной библиотеке Берроуза, — «Происхождение человека» Чарльза Дарвина (2-е издание, серия «Век», Американская издательская корпорация, Нью-Йорк, 1874). На форзаце имеется надпись «Э. Р. Берроуз, январь 99-го», а под ней карандашный рисунок Эда, изображающий крупную обезьяну в типичной позе, слегка присевшую, опершись костяшками пальцев в землю. Справа от рисунка он написал «Дедушка». Юный Эд, которому было всего 23 года, и который любил проказничать, подшучивал над Абнером Тайлером Берроузом, своим дедушкой. Рисунок и его раннее знакомство с теориями Дарвина, естественно, могут вызвать вопросы о том, когда родилась идея Тарзана из племени обезьян. Было ли в то время просто проблеском, интригующим представлением о человеке-обезьяне, и была ли эта идея ложной или подразумевалась в течение многих лет, пока её не вызвала какая-то творческая необходимость?

Перевод любезно предоставлен А. Речкиным

Компанией владеют и контролируют её деятельность два сына автора, Халберт Берроуз и Джон Коулман Берроуз. Единственная его дочь, Джоан Берроуз Пирс, умерла в декабре 1972 года. Моя встреча с Халбертом состоялась в декабре 1962 года. Здание, в котором располагались офисы фирмы, было совсем не похоже на то, что я себе представлял. Это было бунгало в испанском стиле, типичное для тех, что были популярны в Лос-Анджелесе с 1900-х годов, одноэтажное, со стенами, покрытыми жёлтой штукатуркой, и длинной верандой, увитой плющом, по фасаду. Это оригинальное здание, возведённое Берроузом в 1927 году, его внешний вид не изменился. Расположенное в стороне от оживлённого бульвара Вентура и уединённое за обветренным забором из красного дерева и огромными тутовыми деревьями, здание могло легко ускользнуть от внимания прохожих, которые, если бы заметили его, могли бы принять за частную резиденцию.

Халберт Берроуз болтал со мной, иногда сидя за письменным столом, принадлежавшем его отцу, столом из блестящего орехового дерева, богато украшенным мавританскими фигурами — женскими головами, баранами, круглой резьбой в виде цветов, экзотическими лампами, — а иногда вставал, чтобы показать мне наиболее ценные книги, иллюстрации и сувениры Берроуза. В соседней комнате стоял большой стол, ещё более сложный по дизайну, чем соответствующий мавританский письменный стол. Чертами лица Халберт похож и на мать, и на отца; физически, с его широкими плечами и большими руками, он похож на отца. Наша беседа была приятной, а краткая экскурсия по офисам компании – в высшей степени интересной, но что касается биографии, то меня никто не поддержал. Халберт сообщил, что он и его брат Джек планируют написать историю жизни своего отца.

Пять лет спустя, когда идея проекта была забыта, я обратился к другой литературной деятельности, когда в октябре 1967 года получил письмо от Роберта М. Ходса, нового вице-президента и генерального менеджера фирмы Edgar Rice Burroughs, Inc. В нём содержалось предложение о работе над биографией ЭРБа. После некоторого раздумья я согласился. Моя жена Селла, опытный исследователь, приступила к сбору информации, большая часть которой содержалась в документах на складе, примыкавшем к офисам. Склад был построен Берроузом, который намеревался отдать его в аренду под магазин, но он остался пустым, поэтому пока помещение использовали как гараж. Добровольное сотрудничество семьи — Джоан, Джека и Халберта — было очевидно из наших первых интервью и записей. Но я понятия не имел о сложности проекта, за который взялся.

Именно на ранних этапах моей подготовки к написанию биографии Эдгара Райса Берроуза, и ещё до того, как было написано хотя бы одно предложение, я пришёл к ужасающему осознанию: я взялся за задачу, ничего не подозревая, и с такой степенью наивности, которая уже казалась невероятной — и будет казаться всё более невероятной, я был несомненно обескуражен в свете последних событий. На какое-то время я убедился, что ситуация, с которой я столкнулся, была уникальной, не имеющей аналогов в анналах биографий. Однако с течением времени (три года тщательного изучения документов моей женой, плюс наш совместный поиск, сортировка, сборка, переписка и общение, а затем, конечно, подготовка текста и его редактирование) я стал смотреть на ситуацию более трезво и реалистично. Несомненно, моя беспечная уверенность и неверно представление о трудностях, которые меня ожидали, нашли отражение в опыте других биографов. Но завершение биографии, сопровождаемое спокойной оценкой, ясно показало, что в одном аспекте — огромном массе материалов, главным образом первоисточников — реконструкция жизни Берроуза поставила проблемы, выходящие за рамки тех, с которыми сталкивается среднестатистический биограф.

Мой первый взгляд на склад, забитый до потолка ящиками с документами и отчётами, стал шоком. Передо мной была мечта биографа — или ночной кошмар. На складе находилось семьдесят восемь больших картотечных ящиков, каждый размером с ящик для юридических документов, в которых хранились бумаги, датированные 1911 годом. Сами этикетки свидетельствовали о предстоящей грандиозной задаче: «Ранчо Тарзана и Э.Р.Б.», 1918-1937, коробки 1-6; «Недвижимость», 1924-1949, коробки 9-12; «Кинофильмы, прочие и Burroughs-Tarzan Enterprises, Inc», 1918-1947, коробки 14-16. Другие вещи включали книгоиздание — например, A. C. McClurg 8c Co., 1914-1941 — пять коробок с надписью «Фанаты», с письмами из каждого штата и из-за рубежа; радиосериалы о Тарзане, франшизы о товарах для Тарзана, ежедневные комиксы о Тарзане, воскресные комиксы о Тарзане.

Внутри некоторых выдвижных картотечных ящиков лежали ряды папок, заполненных письмами, списками и мимеографированными материалами; многие из них не просматривались годами или не открывались после смерти Берроуза в 1950 году. Были сохранены ценные оригинальные документы, в том числе переписка, посвящённая первым рассказам Берроуза — обмен письмами с редактором журналов Манси Томасом Меткалфом по поводу историй «Принцесса Марса», «Разбойник из Торна» и «Тарзан — приёмыш обезьян». Среди них было знаменитое письмо Меткалфа из восьми слов: «Ради любви к Майку! Не падайте духом!», отправленное после того, как Берроуз, глубоко разочарованный и готовый покинуть писательское поприще, заметил: «Я смогу легче зарабатывать деньги каким-нибудь другим способом».

Все эти документы нужно было прочитать, и многие из них содержали материал, который следовало скопировать. Объем общей переписки, писем и ответов Берроуза был ужасающим. Отмечено, что ЭРБ вплоть до последних лет своей жизни, за исключением периодов болезни, отвечал почти всем, кто ему писал. Объёмный – это преуменьшенный термин для описания его стиля ведения переписки. С невероятным терпением и заботой он предоставлял подробную информацию тем, кто её искал, отвечал знакомым, отвечал поклонникам и даже добродушно отвечал чудакам, которые не заслуживали того времени и энергии, которые он тратил. В ответ писателю, который обвинил его из-за сцены в одном из его рассказов в том, что он поощряет людей, попавших в беду, покончить с собой, Берроуз ответил: «Я думал только о драматической ценности ситуации и не имел намерения прославлять самоубийство. Я чувствую, что очень немногие читатели воспримут это так, как вы. Надеюсь, что нет».

Были сохранены точные копии большинства писем. Осмотр не только склада, но и других кладовых и шкафов привёл к неоспоримому выводу, что Эдгар Райс Берроуз был очень бережливым хранителей. Он унаследовал эту склонность от предков, которые образовали длинную линию самых дотошных архивистов. Бумаги на складе были лишь частью коллекции. В других архивах хранятся документы, имеющие большее значение для биографа, те, которые касаются лично Берроуза, раскрывают его прошлое и освещают его характер и проблемы, а также семейные записи, которые в некоторых случаях восходят к истокам жизни его предков в Англии в семнадцатом веке.

Любимым средством сохранения воспоминаний стал альбом для вырезок. Мэри Эвалайн, мать Берроуза, сохранила один, а с другой стороны, родители Эммы Берроуз, Халберты, сохранили несколько больших книг с вырезками и другой справочной информацией. Кроме того, Мэри Эвалайн, по настоянию сыновей, написала воспоминания о гражданской войне, и они, вместе с генеалогической информацией, были напечатаны небольшим томом. Семейные книги были дополнены многочисленными альбомами с фотографиями как семьи Берроузов, так и Халбертов, на полях которых были отмечены важные детали.

Обычай вести записи был перенят Берроузом. Серия его дневников с краткими записями историй и комментариями о ежедневных событиях охватывает период с 1921 по 1949 год. Дальнейшие записи и памятные вещи содержатся в его школьном альбоме для вырезок и других книгах, относящихся к прошлому. В папках в офисе находятся различные рабочие тетради, в которых он методично готовил наброски историй, слепки персонажей, предложения по сюжету, определения для придуманных им языков и географические пояснения. Его ранние финансовые отчёты включают точную картотеку продаж историй, даты и выплаченные суммы.

Но помимо всех этих писем, документов и записей, не исключая некоторых личных вещей, которые также были сохранены, потому что по мере роста славы Берроуза они приобретали ценность сами по себе, конечно, были его произведения, как художественные, так и документальные, опубликованные и неопубликованные. Полная биография, конечно, написана для того, чтобы предложить читателю некоторое представление о человеке и его произведениях. Меня ожидало около семидесяти опубликованных романов для прочтения — около двадцати из них для перечитывания, поскольку я читал их в юности, — плюс множество неопубликованных произведений. Кроме того, оригинальные рукописи опубликованных рассказов, в некоторых случаях написанные от руки, должны были быть проверены на наличие пометок Берроуза и исправлений, которые могли иметь важное значение. Особое внимание уделялось трудам ЭРБа: его неизменная популярность среди любителей научной фантастики и организаций поклонников Берроуза привела к публикации многочисленных анализов его произведений. Мне было необходимо ознакомиться с идеями в них выраженными.

Возможно, самые сокровенные аспекты характера человека проявляются благодаря контактам с людьми, которые знали его лично — родственниками, друзьями, деловыми партнёрами. Берроуз на протяжении всей жизни имел возможность завязывать дружеские отношения, многие из которых были связаны с издательской деятельностью, театром и кинематографом. Много ценной информации было предоставлено родственниками и друзьями в переписке, интервью и видеозаписях. Список имён содержится в разделе благодарности.

Подводя итог, я мог бы сказать, что в то время как Берроуз, как и все люди, раскрывал себя через свои поступки, через то, что он говорил и что говорили о нём другие люди, как писатель он действовал в дополнительном измерении. Даже человек, который погружается в фантазии о других мирах, раскрывает себя с каждой созданной им страницей. Благодаря его произведениям — и эту идею он был бы рад принять — мы получаем наиболее полное представление об Эдгаре Райсе Берроузе.

Перевод любезно предоставлен А. Речкиным