Данная рубрика посвящена всем наиболее важным и интересным отечественным и зарубежным новостям, касающимся любых аспектов (в т.ч. в культуре, науке и социуме) фантастики и фантастической литературы, а также ее авторов и читателей.
Здесь ежедневно вы сможете находить свежую и актуальную информацию о встречах, конвентах, номинациях, премиях и наградах, фэндоме; о новых книгах и проектах; о каких-либо подробностях жизни и творчества писателей, издателей, художников, критиков, переводчиков — которые так или иначе связаны с научной фантастикой, фэнтези, хоррором и магическим реализмом; о юбилейных датах, радостных и печальных событиях.
Людмила Подосиновская, автор всего двух рассказов и двух очерков. В одном из своих очерков она описала личные впечатления от знакомства с Александром Беляевым.
Так как в Сети я не нашел этот текст, публикую его здесь для общего блага.
Мои встречи с Александром Беляевым
Л. Подосиновская
«Костёр» 1968 №8, стр. 39-40
Когда-то давно, в детстве, когда мне было лет десять, я очень любила Майн-Рида, зачитывалась «Всадником без головы». Но однажды попала мне в руки книга Александра Беляева «Голова профессора Доуэля» — и с Майн-Ридом было покончено. После «Головы профессора Доуэля» я прочитала «Человека-амфибию», «Прыжок в ничто»... С тех пор я полюбила фантастику и моим любимейшим писателем стал Александр Беляев. Я тогда не знала, жив он или нет, где он живет, рядом или на другом конце света. Он не мог быть близко, он был, как и всякое божество, где-то там, в неведомом краю, может быть, на другой планете.
Как-то в один несчастный день пришла мне вдруг фантазия взять перо и бумагу и написать фантастический рассказ. И название-то я ему дала самое несчастное — «Несбывшаяся мечта». Часто я потом вспоминала это название!
Но это потом, а тогда... тогда случилось чудо. Из «Ленинских искр» мне написали, что рассказ мой переслали писателю А. Р. Беляеву и надеются, что он мне в ближайшее время ответит.
И он ответил. Оказалось, что он живет на земле, и даже совсем недалеко, в городе Пушкине, до него не нужно лететь в космической ракете, а можно доехать самым обычным поездом. «Найти меня не трудно... Я живу во дворе кино «Авангард». Кино у нас единственное, все знают. Четырехэтажный дом во дворе. Третий этаж, кв. 34».
Мы с мамой решили поехать вдвоем — ей тоже хотелось познакомиться с известным писателем, да и мне не так страшно было с нею. Воскресенье 13 апреля 1941 года было солнечным ясным днем. Ровно в десять часов утра от перрона Витебского вокзала отошел поезд, и через полчаса мы были в Пушкине. Следуя указаниям письма, мы быстро дошли до кинотеатра, вошли во двор, ступили на лестницу... И струсили. Остановились у квартиры 34, постояли, посмотрели друг на друга, не решаясь позвонить... Где-то наверху хлопнула дверь, и я чуть не пустилась наутек, — но тут мама нажала кнопку звонка.
Дверь открыла немолодая женщина.
— Александр Романович Беляев здесь живет? — спросила мама.
— Да. Вам его самого нужно?
— Самого,— отважно сказала я. — Скажите ему, что мы приехали из Петергофа.
Она пригласила нас войти, предложила раздеться и ушла. Мое волнение достигло предела. Я лихорадочно сорвала с себя пальто, чувствуя всем своим существом, что он уже идет, что вот сейчас откроется дверь и он появится на пороге.
И вот дверь открылась и он вошел. Мне трудно сейчас, спустя двадцать пять лет, вспомнить его черты, у меня остались в памяти лишь густые черные брови и серебряные волосы, остался приветливый мягкий голос и крепкое рукопожатие в первую минуту встречи. Он пригласил нас в кабинет, извинившись, сказал, что ему недавно делали операцию, поэтому он должен лежать, и прилег на койку, а мы сели рядом. Он уже прочитал к тому времени два или три моих рассказа и теперь заговорил о них.
Указал на их достоинства и недостатки, выбрал один для дальнейшей работы, подробнее остановился на нем. Я немного оправилась от волнения, старалась не пропустить ни слова и некоторые замечания его запомнила на всю жизнь. И сама обстановка этого разговора, кабинет писателя тоже остались в памяти как что-то необычное и чудесное. Везде книги, книги, куча журналов на столике, пишущая машинка... а на стенах семь больших рисунков, прежде всего привлекших мое внимание. Я сразу узнала два из них — на одном была изображена ракета в космическом пространстве, а на другом — схватка с шестирукими обезьянами, обитателями Венеры. Они были из «Прыжка в ничто». Заметив мой интерес, Александр Романович объяснил, что остальные иллюстрации к его книгам: «Звезда КЭЦ», «Под небом Арктики», «Подводные земледельцы», «Воздушный корабль» и еще одна не помню откуда. Кажется, он назвал автором художника Фитингофа.
Несмотря на всю мою робость и волнение, я все-таки осмелилась спросить Александра Романовича, над чем он работает сейчас, и он охотно на этот вопрос ответил. Сказал, что пишет сценарий «Когда погаснет свет», уже кончает его, а потом «заберется на долгое время на Марс». Готовится к выходу его последний роман «Ариэль». «Вы прочитаете его первая», — сказал Александр Романович. К сожалению, «забраться на Марс» ему уже не удалось.
После этого первого посещения я была у него еще два раза в мае 1941 года. Каждый раз это был солнечный день, каждый раз, как межпланетный корабль, трогался десятичасовой поезд с Витебского вокзала, каждый раз ровно в одиннадцать часов я все с тем же трепетом и волнением нажимала кнопку звонка у заветной двери. Наверное, я была тогда похожа на лунатика: я ничего не видела и не слышала вокруг, кроме Беляева. Не знаю, какая у него была квартира, сколько там было комнат, что было в этих комнатах. Помню, была большая комната, через которую надо было пройти, чтобы попасть в его кабинет. Но однажды я обнаружила в ней присутствие столика: меня посадили за него выпить чашку кофе. Потом обнаружилось, что из этой комнаты есть дверь еще в одну комнату — туда, где жила Светлана, дочь Беляева. Светлана была больна, лежала в постели, и Александр Романович привел меня к ней.
Разумеется, она тоже писала научно-фантастические рассказы. Не знаю, сколько ей было тогда лет, я решила, что лет двенадцать. Комната ее была полна игрушек, а она, полулежа в постели, охотно и непринужденно читала нам рассказ, который назывался «Притяжение магнита». Если бы она знала, как я ей завидовала!
А сам Александр Романович прочитал мне начало и рассказал конец своего нового рассказа, над которым работал в то время. Назывался он «Роза улыбается». Речь в нем шла о девушке из капиталистического мира, которую никуда не принимали на работу из-за ее печального лица. Везде нужны были служащие с веселыми, улыбающимися лицами, а Роза не могла улыбаться, у нее было большое горе. Тогда она решилась на пластическую операцию, и на лице появилась вечная улыбка. Но глаза оставались грустными, и ее все- таки не принимали на работу. Наконец ей повезло, она устроилась в похоронное бюро — там нужна была именно такая улыбка.
Собираясь уходить, я попросила у Александра Романовича что-нибудь почитать из его книг. Он задумался: «Что бы вам дать? Мне самому как-то больше всего нравится «Властелин мира», но здесь у меня нет ни одного экземпляра, все в Москве. Я вам дам последнее, что у меня вышло». И он дал мне «Звезду КЭЦ».
Так с книгой в руках я и ушла от него в этот день. И больше мне уже не пришлось его увидеть — через месяц началась война. Вскоре пришла ко мне последняя весточка от него — почтовая открытка:
«Дорогая Люда! Простите за молчание. Рассказ ваш я получил. Был страшно занят работой и не мог прочитать и ответить. Теперь уж «литературную учебу» придется отложить до мирного времени. Когда можно будет приехать, привезете и книгу. Если понадобится раньше — напишу, тогда можно будет выслать по почте.
А вы продолжайте литературную работу — поскольку позволяет время и обстоятельства. Привет маме. Светлана шлет Вам привет. Она в селе.
А. Беляев»
Война разбросала людей в разные стороны, и я тоже была заброшена далеко от Ленинграда, от заветного Пушкина. Мы попали в оккупацию и много дней брели по дорогам, таща на себе то, что успели захватить из дому. Но где бы я ни была, я всегда, как самое дорогое, берегла письма Беляева и его книгу. Часто, перечитывая желтые почтовые открытки, я вспоминала часы, проведенные у любимого писателя, вспоминала его слова, его советы и верила, что снова увижу его, снова приеду к нему после войны.
К сожалению, надежды не сбылись. Уже в самом конце войны я узнала, что он умер в Пушкине, в начале 1942 года. Долго не могла я в это поверить, но все оказалось правдой: Беляева больше не было в живых. Мне осталось несколько его писем, книга и память о встрече с ним как о самом большом счастье в моей жизни.
В 1966 году в центре самой острой дискуссии о фантастике оказалось творчество братьев СТРУГАЦКИХ — прежде всего «Хищные вещи века» и «Трудно быть богом». А началась она явно с подачи сверху.
Еще до всех событий, 9 января 1966 года, Аркадий Натанович пишет брату в Ленинград:
— Был у Чифа. Ему звонили из «Коммуниста» и спрашивали, какого он мнения о ХВВ, ибо есть мнение у некоторых товарищей, что повесть эта вредная, шаг назад в творчестве СТРУГАЦКИХ. Чиф возразил, что-де ничего подобного, вовсе не шаг назад, а шаг вниз, т. е. она продолжает основные идеи СТРУГАЦКИХ, философская и сложная, но только ниже по художественному уровню — не сбалансированы зло и добро, хотя, опять-таки, это лишь его, неисправимого романтика, личное мнение. Звонившие были, видимо, разочарованы. Спросили: какого он мнения о СТРУГАЦКИХ вообще. Чиф ответил, что считает нас самыми талантливыми и пр. По его мнению, в «Коммунисте» лежит на нас какая-то телега. Между прочим, фамилия звонившего была Иванов. Распространенная фамилия, но не он ли автор статейки, что лежит в «Известиях»?
Чифом, или Шефом СТРУГАЦКИЕ тогда называли Ивана ЕФРЕМОВА, а ХВВ – это «Хищные вещи века». Что касается статьи ИВАНОВА, то вместо нее появилась статья другого автора.
18 января в «Известиях» (здесь и далее даты даны по московскому вечернему выпуску, российский аналогичный выпуск датировался уже следующим днем) появилась статья Владимира НЕМЦОВА «Для кого пишут фантасты?».
Статья оцифрована Юрием ЗУБАКИНЫМ на «fandom.ru», поэтому не буду повторять, что было уже сделано. Обращу внимание на другое.
Шестью днями ранее, 12 января, на той же шестой странице «Известий» примерно тем же размером вышла статья писателя и поэта, лауреата Сталинской премии (1952) Дмитрия
ЕРЕМИНА «Перевертыши» о писателях Андрее СИНЯВСКОМ и Юрии ДАНИЭЛЕ, арестованных сотрудниками КГБ 13 сентября 1965 года (упор, кстати, сделан на их фантастических произведениях):
— В идеологических битвах между двумя мирами враги нового общества не очень-то разборчивы в средствах. И когда в их окопах оказываются двое оборотней, то последних за неимением лучшего спешат поднять на щит. Для нищих духом такие оборотни — желанная находка. Ведь с их помощью можно попытаться сбить с толку общественное мнение, посеять ядовитые семена безыдейности, нигилизма, болезненного интереса к темным "проблемам жизни".
6-я страница "Известий" за 12 января 1966 года6-я страница "Известий" за 18 января 1966 года
Можно, конечно, предположить, что перекличка произошла случайно: до того и после того на той же 6-й полосе «Известий» публиковалось много других материалов. А Владимир НЕМЦОВ просто «дружески предостерегает» талантливых молодых писателей, заруливающих, по его мнению, не туда.
Но сравните сами. Вот фрагмент из «Перевертышей»:
— В пасквильной повести СИНЯВСКОГО-ТЕРЦА "Любимов" поставлена задача доказать — ни больше, ни меньше — иллюзорность и несбыточность самой идеи коммунистического переустройства общества. В бредовой фантасмагории этого пасквиля нелегко нащупать реальные прообразы действительности. Однако идейно-политическая суть ее вполне очевидна: это безудержное издевательство над законами истории, над теми, кто отдал жизнь в борьбе за наши великие цели, издевательство над страной и народом. Нахальство сочинителя достигает здесь поистине гомерических размеров. К каким только выдумкам не прибегает он, силясь доказать иллюзорность теории и практики коммунизма! До каких высот обывательского злорадства поднимается, показывая крушение города Любимова, в котором некий Тихомиров задумал добиться всеобщего счастья... при помощи гипноза! С каким смаком описывает СИНЯВСКИЙ-ТЕРЦ крах коммунистического "эксперимента" и возвращение "любимовцев" к старым порядкам жизни!
А вот из статьи Владимира НЕМЦОВА:
— К герою повести Румате приходит "главарь мятежников" Арата, который борется за свободу и, зная, что Румата "бог", прилетевший из счастливого мира, просит у него помощи оружием. Памятуя указание ни во что не вмешиваться, Румата отказывает Арате. Румата думает о возможности "массовой гипноиндукции", "позитивной реморализации", с помощью которых можно положить конец произволу, сделать так, чтобы труд и знание стали единственным смыслом жизни людей, но отвечает отказом на просьбу доктора Будаха.
— Я бы мог сделать и это, — говорит Румата. — Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?
Насколько же мы, граждане сегодняшнего социалистического общества, человечнее, гуманнее героев, созданных СТРУГАЦКИМИ? Мы вмешиваемся в ход истории, мы помогаем народам, которые борются за свою свободу и национальную независимость. И будем помогать, пока живет в нас революционный дух.
Вот цитата из ЕРЕМИНА:
— Противно цитировать пошлости, которыми пестрят страницы их книг. Оба с болезненным сладострастием копаются в сексуальных и психопатологических "проблемах". Оба демонстрируют предельное нравственное падение. Оба выплескивают на бумагу все самое гнусное, самое грязное.
Вот НЕМЦОВ:
— Если согласиться с этой мыслью, то никак нельзя оправдать ни сцены пьяных оргий и сомнительных похождений, которыми уснащают некоторые авторы свои произведения, ни тарабарский жаргон, на котором объясняются герои этих произведений.
В той же повести СТРУГАЦКИХ "Трудно быть богом" альковная встреча похотливой доны Оканы с Руматой описана с натуралистическими подробностями, достойными бульварного романа, а некоторые действующие лица объясняются на таком фантастическом жаргоне:
— Выстребаны обстряхнутся и дутой чернушенькой объятно хлюпнут по маргазам... Марко было бы тукнуть по пестрякам.
Да, современном стилягам впору переучиваться.
От mif1959: вопрос на засыпку – о каких таких сценах пьяных оргий и сомнительных похождений, «которыми уснащают некоторые авторы свои произведения» говорит НЕМЦОВ? Где они в советской фантастике 1966 и предыдущих годов? О ком речь?! Полагаю, о СИНЯВСКОМ с ДАНИЭЛЕМ – больше просто не о ком.
Вот еще цитата из ЕРЕМИНА:
— В годы войны среди бойцов французского Сопротивления сражались и многие русские эмигранты. Они умирали под гестаповскими пулями со словами о бесконечно дорогой Родине, о далекой России, которой они остались верны сердцем.
А вот НЕМЦОВ:
— О борьбе и страданиях французских — да и не только французских — патриотов написано много книг как писателями, так и самими участниками борьбы. Об этом повествуют пьесы и кинофильмы. Из них мы знаем и верим, что любовь к родине, непреклонная воля к победе вдохновляли патриотов на подвиги. Какой же нужно обладать бестактностью, чтобы в эту священную борьбу привносить телепатические бредни, превращать их в оружие победы!
От mif1959: здесь идет речь уже о повести Ариадны ГРОМОВОЙ "В круге света", но параллели налицо. Плюс здесь Владимир Иванович трижды упоминает гипнотическую силу главного героя повести (о гипнозе в связи с повестью «Любимов» СИНЯВСКОГО пишет ЕРЕМИН).
Борис СТРУГАЦКИЙ гораздо раньше Аркадия – буквально в тот же вечер — понял подтекст статьи:
— Сразу после телефонного разговора мне пришло в голову одно соображение. А что если вся история с Госкомитетом, заинтересовавшимся вдруг ф-кой, связана с известными событиями, о которых писала та же газета двумя-тремя днями раньше.
В связи с этим надлежит тщательно продумать тезис: фантастика как прием. Прием для чего? Не столько для сатиры, сколько для рассмотрения разных идей, гипотез и пр.
Не было бы здесь ловушки со стороны сволочи. «У него — прием, и у Стругацких — прием! А? И для чего прием? Апологии разводите, ассоциации?» Посоветуйся там с ребятами.
(из письма Аркадию от 18 января 1966 года)
— А статья все-таки изумительно сделана. Объективно говоря — восторг! Если ее измерять в рэбах, то тянет не меньше как на пол-ребы. А ведь глупа же, бездарна, сплошное вырождение, но! Отлично выбрана мишень, отлично выбран печатный плацдарм, отлично выбран момент. И в стане врагов — сразу паника, сразу все расползается, сразу все забегали и не знают толком, что делать. Учиться надо!
(из письма Аркадию от 24 января 1966 года).
Соавторы пишут друг другу, что их знакомые написали протесты в «Известия», но реакции – никакой (в архивах сохранились письма в «Известия» сына драматурга ВОЛОДИНА и переводчицы Норы ГАЛЬ).
Ошарашенные, они, судя по переписке, полностью так и не поняли хитроумность замысла, хотя Борис и восклицал, что та сторона очень грамотно все спланировала. Письма в защиту СТРУГАЦКИХ переплелись с письмами в защиту СИНЯВСКОГО и ДАНИЭЛЯ (в архивах сохранились письма в «Известия» искусствоведа Юрия ГЕРЧУКА и критика Ирины РОДНЯНСКОЙ). Не могли же в газете печатать отклики в защиту одних двух писателей, полностью игнорируя письма в защиту других двух писателей (вот как отозвался Аркадий СТРУГАЦКИЙ на интуицию брата: «А хитро все-таки задумана сволочная статейка — сразу после СИНЯВСКОГО, автора фантастических историй, удар по СТРУГАЦКИМ, тоже авторам-фантастам. Оба на С.»).
«Известия», наоборот, размещали гневные письма читателей, обличающие СИНЯВСКОГО и ДАНИЭЛЯ.
А Владимиру НЕМЦОВУ очень жестко ответил писатель Иван ЕФРЕМОВ. Не в "Известиях".
Ушёл из жизни Джордж Зебровски (George Zebrowski), американский писатель фантаст, антологист и редактор. Настоящее имя — Ежи Тадеуш Жебровский (Jerzy Tadeus Zebrowski).
Родился в австрийском городе Филлах в семье польских эмигрантов. Жил в Италии, Франции, Англии, пока в 1951 г. семья не обосновалась в США. Окончил Университет штата Нью-Йорк (в Бингхэмтоне) с дипломом философа, работал в различных редакциях; с 1970 г. — профессиональный писатель. В творчестве преобладает футуристическая фантастика и альтернативная история.
Фантастикой увлекался с юности, в 1968 г. участвовал в семинаре для начинающих писателей "Клэрион" (Clarion Writers’ Workshop). Публиковаться начал два года спустя, когда в антологии "Infinity One" вышел рассказ "The Water Sculptor of Station 233", а в редакции журнала "If" приняли рукописи "Traps" и "Dark, Dark, the Dead Star". Оба этих журнальных рассказа написаны вместе с Джеком Данном, другом и многолетним сотрудником.
Дебютный роман Зебровски, "The Omega Point" ("Точка Омега", 1972), развивает идеи космической эволюции Пьера Тейяра де Шардена (у которого и заимствован термин) и Владимира Вернадского. Роман "Macrolife" ("Макрожизнь", 1979) основан на идеях других русских космистов, Константина Циолковского и Николая Фёдорова; книга посвящена перспективам экспансии человечества в Солнечной системе (жизнь будет сохраняться в поселениях-колониях внутри астероидов) и содержит интересные рассуждения о социальном устройстве подобных "локальных утопий". Среди позднего творчества выделяются романы "The Killing Star" (1995, в соавторстве с Чарльзом Пеллегрино) и "Brute Orbits" (1998), удостоенный Мемориальной премии Джона Кэмпбелла. Также писатель обращался к жанру детской фантастики, пример тому книга "The Star Web" ("Звёздная паутина", 1975).
Отдельно следует отметить вклад, который Джордж Зебровски внёс как редактор. В сотрудничестве с другими писателями он составлял тематические антологии "Human-Machines" (1975, о киборгах), "Faster Than Light" (1976, о межзвёздных перелётах), "Skylife" (2000, о космических станциях и поселениях). В две небольшие серии собраны антологии "Synergy" и "White Wolf Rediscovery Trio". С 1970 по 1975 и с 1983 по 1991 гг. Зебровски редактировал "The SFWA Bulletin", печатный орган Американской ассоциации писателей-фантастов. В 2000 г. этот многолетний труд был отмечен премией "За службу SFWA".
Эссе, посвящённые восточноевропейской фантастике, составили сборник "Beneath the Red Star: Studies on International Science Fiction" ("За красной звездой: исследования по международной научной фантастике", 1991).
В целом можно сказать, что Джордж Зебровски из тех писателей, кого литературные критики и редкие ценители философской фантастики любят больше, чем массовый читатель. На русский язык переводилось до обидного мало: рассказы "Совесть Академии" (по Азимову) и "Ленин в Одессе" (альтернативная история), дискуссионная статья "Хранители врат и ханжи от литературы", послесловие к сборнику рассказов Уильяма Тенна "Самая быстрая черепаха".
На протяжении почти 60 лет Зебровски состоял в гражданском браке с Памелой Сарджент, в соавторстве с которой создано несколько книг из вселенной "Звёздного пути".
Лучшие рассказы начала ХХ века англо-американской фантастики
Я разбил — возможно и не совсем оправданно — ХХ век на 6 периодов: 1) начало века (с 1901 по 1937 годы), 2) Золотой век (с 1938 по 1960 годы), 3) 60-е годы (с 1961 по 1970 годы), 4) 70-е годы (с 1971 по 1980 годы), 5) 80-е годы (с 1981 по 1990 годы), 6) 90-е годы (с 1991 по 2000 годы). Сегодня представляю список для первого периода — начала века.
Конечно годы с 1901 по 1937 в истории фантастики в одну общность трудно объединяются (почему именно по 1937 год обосную в статье про Золотой век). Прежде всего, нельзя не выделять 1926 год и период, начинающий с него — это год появления первого полностью ориентированного на фантастику журнала Амейзин Сториз Гернсбека. Напрашивается и выделение отдельно и самого первого десятилетия ХХ века. Однако я решил объединить все эти годы в один период, так как, во-первых, ярких рассказов, вошедших в сокровищницу мировой фантастики, всё-таки за первые тридцать семь лет набирается не очень уж и много, во-вторых, все рассказы этого времени хоть и разношёрстные, но почти не относятся к строгой научной фантастике (за некоторым исключением — но об этом ниже), и в-третьих, сразу наступивший за этим периодом Золотой век ну очень уж разительно отличался в большинстве своём именно в качественном отношении от рассказов начального периода.
Критерий по отбору лучших был только один — включение того или иного рассказа в состав крупных антологий Best SF (один рассказ смог попасть в составленный журналом Локус список лучших рассказов ХХ века). Списки составлялись, как и ранее, отдельно для новелл (novellette) и отдельно для небольших рассказов (short story). Так как критерии отбора были ограничены (по сравнению с остальными периодами, где появляются премии и сборники лучшего за год), я установил минимальный балл для попадания в списки на уровне трёх баллов.
9. Абрахам Меррит “Три строчки на старофранцузском” — 3.
10. Абрахам Меррит “Лесные женщины” — 3.
11. Раймонд Галлун “Глубина” — 3.
12. Раймонд Галлун “Old faithful” — 3.
13. Стэнли Вейнбаум “Лотофаги” — 3.
14. Стэнли Вейнбаум “Высшая степень адаптации” — 3.
15. Кэтрин Мур “Поцелуй Чёрного Бога” — 3.
16. Дэвид Келлер “Революция пешеходов” — 3.
17. Ральф Фарли “Liquid life” — 3.
18. Остин Холл “Человек, который спас Землю” — 3.
РАССКАЗЫ
1. Герберт Уэллс “Новейший ускоритель” — 7.
2. Джек Уильямсон “Металлический человек” — 6.
3. Лесли Стоун “Завоевание Голы” — 6.
4. Герберт Уэллс “Неопытное привидение” — 5.
5. Майлс Брейер “Куздра и бокры” — 5.
6. Герберт Уэллс “Дверь в стене” — 4.
7. Абрахам Меррит “Обитатели бездны” — 4.
8. Герберт Уэллс “Волшебная лавка” — 3.
9. Артур Конан Дойль “Ужас высот” — 3.
10. Эдгар Берроуз “Последний из плейстоцена” — 3.
11. Стэнли Вейнбаум “Под знаком “Если” — 3.
12. Джон Кэмпбелл “Ночь” — 3.
13. Эдмонд Гамильтон “Деэволюция” — 3.
14. Эдмонд Гамильтон “Эволюция доктора Полларда” — 3.
К этим спискам никак нельзя не добавить важный комментарий. Рассказы Говарда Лавкрафта “Зов Ктулху” и “Дагон” набрали по 2 балла, некоторые его рассказы — по 1 баллу. Также несколько рассказов Роберта Говарда и Кларка Эштона Смита набрали по 1 баллу. Но я для них учитывал только антологии фантастики (SF) и фэнтези (Fantasy). В то же время они попадали во многие сборники ужасов (Horror). Я хоррор не люблю и практически не читаю, поэтому в сборниках ужасов не разбираюсь — я полный профан в них. По идее как-то эти сборники тоже надо учитывать, но какие именно следует относить к Best я не знаю. В этой связи приведенный мной список всё-таки не совсем объективный и полный. Даже не разбираясь в ужасах, я прекрасно осознаю, что, по крайней мере, “Зов Ктулху” и “Дагон” Лавкрафта должны входить в эти списки — но какие места они должны занимать в них совсем не представляю.
Также отмечу, что новелла Джулиана Хаксли “The tissue-culture king” (“Король плоти”) переведена А. Бурцевым и издана в микротиражке. Но перевод мне найти нигде не удалось — так что считаю эту новеллу не переведённой.
Ну и в заключение последний комментарий-вывод, хотя эта информация мне стала известна ещё лет 7-8 назад. Но теперь она легко обосновывается. Считается, что создателем (отцом-основателем) Золотого века фантастики является Джон Кэмпбелл, который, став редактором журнала Эстаундин, потребовал под любую фантастику подводить научную базу и таким образом породил science fiction и Золотой век фантастики, выпестовав Азимова, Хайнлайна, дель Рея, Саймака, Ван Вогта, Старджона и многих других. Но это не совсем точно. В 30-е годы фантастических рассказов писалось очень даже много, и все они подпадали под три мощных потока — безудержные космические бесбашенные фантазии а-ля Берроуз, необычные и загадочные земные истории а-ля Меррит и фантастические ужасы а-ля Лавкрафт и был ещё тонкий ручеек апеллирующих к науке рассказов, в основном, социально-философской направленности. И вот в середине 30-х годов настоящим откровением стало творчество Стенли Вейнбаума — увы очень кратковременное (он умер в 35 лет) и это лично для меня очень и очень жаль. Все его рассказы (ну почти все) — строго научны, обоснованы, сюжет развивается исключительно последовательно и логично. И все они очень увлекательны. Они настолько пленили Кэмпбелла, что он и постановил писать (печатать) фантастику (в его журнале) теперь только строго в стиле Вейнбаума. Ну и подтверждением данного вывода фактически является то, что новелла Вейнбаума “Марсианская одиссея” является бесспорным лидером рейтинга, а среди попавших в число лучших 32 рассказов и новелл первых 37 лет ХХ века находится 5 его произведений (ещё 3 получили по 2 балла).
PS. Для заинтересовавших составляемыми мною списками лучших рассказов и новелл ХХ века сообщаю, что списки лучших произведений малой прозы Золотого века (по новеллам и рассказам) готовы и я представлю их до Нового года. Список лучших рассказов 90-х годов также готов, но он меня удивил, и я пока не принял окончательного решения оставить всё как есть, или доработать (снизить проходные баллы). Поэтому пока не знаю, когда его представлю (склоняюсь к тому, что уже в январе 2025 года). Черновик списка лучших 60-х годов уже есть, но ещё очень много надо проверять, так что его опубликую, скорее всего, не раньше февраля – марта следующего года. Ну и после этого всё подобью и выведу списки 100 лучших новелл и 100 лучших небольших рассказов англо-американской фантастики ХХ века. По ХХI веку списки лучших составлять не буду (по крайней мере, в ближайшие лет 5 точно).
К настоящему моменту сроки набора текстов вышли. Участники конкурса должны знать, что на следующей неделе жюри приступит к работе. Итоги работы жюри будут подведены, а приглашения на Басткон для участия в литсеминаре а также в награждении лауреатов будут разосланы во второй половине января 2025-го. Басткон пройдет 25-26 января, литсеминар, очевидно, состоится 25-го января.
облако тэгов
