Рецензии на фантастические книги

Прямолинейная и мотивирующая история.

Но есть одна вещь, которая меня не устроила, и по которой я отмечаю снижение уровня текста: от объемного изображения к плоскостной картинке. От «итальянского дворика» с видимой перспективой к рельефу «преторианцы с арки Клавдия». Что особенно удивляет: автор много лет эту перспективу выстраивал – речь не о будущих подвигах персонажей, а о фоне, о больших событиях, которые происходят в империи, о многомерности точек зрения.

А) Есть линия Хель-Артиго, как новый центр власти, и ужасная четверка вокруг императора, как центр власти в традиционной столице. В этот раз линия с действующим императором просто исчезла. Бульк – она утонула. «Справедливость для всех» и «Восемь самураев» будто поменялись местами: краткий эпизод защиты деревни получил фон в столице, и соответствующую глубину, масштабность, многослойность, а история в год длиной – прошла почти в вакууме. Как сложные провинциальные разборки. Да, именно так, между прибытием Артиго сотоварищи в Свиноград и его сожжением – прошел фактически год. Ноль новостей из столицы, с начавшейся войны, с возможной диверсии супершпиона Курцио. И это на фоне очередного неурожая и голода, который уже на завтра, но вчера и сегодня;

Б) В самом Свинограде, в относительно мирных условиях прошло никак не меньше десяти месяцев. Как насчет не просто новостей, но прямого воздействия внешних сил? Разве только островитянин целеустремленно и деятельно пытается включить наследника в свою игру. На этом фоне местная королевская власть – молчит. Вассалы Артиго — что-то невнятное. Церковь как организация – молчит. Многочисленные фигуры среднего масштаба в феодальной иерархии – никак не общаются с Артиго. Так и слышится на заднем плане разговор:

— А где у нас наследник престола?

— Шляется где попало, приключений на пятую точку ищет.

Между тем по материку «странствует» большое количество обедневших рыцарей, которым прибиться к свите наследника престола – пусть даже не гарантированного наследника, пусть даже сомнительного, но в любом случае человека архизнатного – великое благо, жизненный Шанс. Тем более, когда дома вообще тухло, а в столице тесно. Да нарасти за полгода вокруг Артиго какая-то полупотешная дружина в пятьдесят-семьдесят человек – ловагов и всяческих младших сыновей – фиг бы его вот так из Свинограда выперли. И, кстати, разногласия о коплектовании такой "потешной дружины" могли бы стать реальной и предельно понятной причной конфликта: когда был процесс только начинался, и пришло не больше двадцати таких вот "младших сыновей", городские советники бы прикинули, что тенденция неприятная. Тогда бы да: внезапная тревога, подъем ополчения, необходимость с боем прорываться из города;

В) Проблема уже не столько разных линий повествования, сколько точек зрения на финальные события, на месть городу. Не то, чтобы это бы критический недостаток (вот в «Ревизоре» нет хороших людей, и ничего, великая пьеса), но это сдвижка к той же самой плоскостности. Давайте посмотрим на осаду, отдых, бегство и сожжение Дре-Фехайна (Свинограда) как на интригу в стиле пьесы «Цезарь и Клеопатра»: была разборка между третьими силами, свои люди вмешались – по результату город частично сожжен, городская казна поделена, барон Молнар как бы союзник. Если нет желания смотреть на это, как на интригу, можно оценить по другому критерию. Какое главное правило не падающем рынке? Каким правилом всегда руководствуют делающие карьеру олигархи? Отягощенные издержками активы – обратить в ликвидность, и сделать все, чтобы по долгам платил кто-то другой. Базовый принцип: «Долги платят только трусы». А какой главный долг-пассив образовался после сожжения Свинограда? Не деньги, нет. Не здания, которые надо передать барону. Кровники. Мщение за сожженных пациентов больницы потребовало от Елены убийства довольно большого количества в том числе мирных жителей, среди которых наверняка были чьи-то женщины и дети. После чего надо упаковаться и ехать строить государство нового типа в другом месте. С кровниками пусть разбирается барон Молнар. Его как раз можно «попросить об одолжении» – добить казнимых членов городского совета, значит, кровь-то на нем. Не то, чтобы он отрекался от смерти этих людей. Он много лет мечтал о ней и громогласно жаждал. Но деяние есть деяние. Да, все эти слова ни разу не бьются с образом романтичной и ужасной революционерки, но их кто-то должен сказать или подумать. Потому что «за любым павлиньим хвостом прячется обычная куриная жопа – меньше пафоса, господа» (Раневская). У автора же играет только месть и ужас от этой мести;

Г) Наконец, самый сложный момент в политическом захвате-перевороте – если приходишь как враг, берешь власть мечом и уничтожаешь предыдущее высшее начальство – договориться с предыдущим начальством средней руки. Представим простую ситуацию при взятии Свинограда: часть ополчения (тридцать-сорок человек) не только успевает вывести родных из загорающихся домов, но видит, что вокруг творится трындец, ничего не ясно. Достаточно хотя бы одного толкового десятника или кого-то из цеховых мастеров (которые сплошь да рядом и были десятниками). В бой полезут? Нет. «Врагов очень много». Они отступят в те башни, которые сами же защищали, и которые знают очень даже неплохо. Забаррикадируются. И что утром? Брать их штурмом? Подкрепление еще не подошло. Обещать прощение? Сложновато сделать такое на фоне сожженных домов и аромата копченого сала. «Это другое» (с). Угрожать тотальной казнью? Мы убили тех женщин и детей, сдавайтесь, или мы убьем ваших женщин и детей. В ответ можно услышать «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Просто махнуть рукой – завтра подойдет подкрепление и с вами разделаются? А если за день туда сбегутся другие горожане и образуется новый лидер ополчения? Вторая серия сражения? Тут бы очень могло бы пригодиться публичное изгнание родичей советников – и пусть с ними уходят все, кто пожелает. Но автор все эти тонкости опустил, затушевал и пригладил. Мол, всех зарезали-перерезали страшной ночью. Ограничился лишь разговором Хели со священником (причем, когда дело было сделано и церковь никто из горожан не защищал, более того, туда не набился народ в поисках защиты). Говоря простым языком: в довольно длинном тексте, имхо, недостает как минимум одной главы.

Так что даже поднадоевший рефрен «записок из будущего» — смотрится лучше на фоне таких умолчаний. Хотя глава с вдохновением покалеченного горца на подвиги – маресьевщина – кажется мне самой слабой, её легко можно было опустить, если бы горец изначально хотел мести, а не впал в депрессию.

Итого: с какой проблемой столкнулся Дж. Мартин после третьей книги «Песен…»? Сюжетные линии ветвятся, расползаются, и каждая требует все больше внимания. Персонажи плодятся как кролики, всех не перестреляешь. Николаев, оценив размах новой книги, оставил только одну сюжетную линию, потасовал картинки «вчера-завтра», и все равно – текст изрядно распух. Что сказать? «Пиши Сокращай». Если автор отдал линию «ужасной четверки» коллегам по франшизе – это плохо скажется на следующей его книге. Сложная политическая система ойкумены превратится из набора персонажей в набор комментариев.

Рекомендую ли я читать «Справедливость…»? Непременно.

удовлетворительно и где то даже хорошо. К сожалению, автор пишет довольно неровно. Время от времени выдаёт неправдоподобное. Например мне тяжело представить, каких размеров должна быть сортирная дырка в полу вагонного клозета, чтобы в неё влезло нерасчленённое (и судя по описанию упитанное) человеческое тело. Автору это удаётся. Почему нельзя было скинуть труп с поезда через дверь или окно? Зачем двум мужчинам заходить покурить в сортир, если есть вагонный тамбур, — я тоже не совсем понимаю. Запах дерьма добавляет к сигаретному дыму какие то исключительные нотки? Но опять же автору виднее. Возможно, у него просто другой личный опыт. Местами вставляет совершенно лишнее. Несколько глав с эпизодами «ведьмачьей работы» откровенно лишние и более того, мешают восприятию персонажа. Автор с трудом подводит мотивационный базис под действия персонажей. Например, весьма невнятно объясняет для чего цеховики подобрали умирающего убийцу, с явными следами одержимости бесом и зачем включили его в цех.

на входе в книгу уникален. Мало того, что у него шизофрения и он постоянно обращается к себе в третьем лице («Соберись, Бруг… Спокойно, Бруг!… С ошейником Бруг что‑нибудь сообразит» — ничего не напоминает? Ага, прямо «Я есмь Грут»…), а потом вдруг мы узнаём, что он себя ещё и Хорьком именует — опять же в третьем лице. Мало того, что с ним разговаривает его собственная куртка, мало того, что его в видениях соблазняет собственное оружие, с вживлённым в него бесовкой (хорошо хоть не бесом), так он ещё и одержим демоном. Забавная такая коллекция психических и магических аномалий в теле человекообразного монстра (ой, спойлер… Ну да ладно, что уж там; признаём: ГГ — немного не хомо сапиенс. Впрочем, это неточно — писатель, походу, и сам не решил, к какому биологическому виду принадлежит главный герой). Автору удаётся передать отношение к жизни (чужой и своей) мелкого, туповатого, психически больного маргинала, злой волей обретшего малоаппетитные сверхспособности. Эдакий экземпляр недолюда (термин автора), да ещё и с лёгкой умственной отсталостью, ненавидящий себя сильно больше, чем он ненавидит любого встречного. К моему большому сожалению, автор не смог сохранить целостность персонажа. Уже к концу первой трети повествования во внутренние диалоги героя начинает лезть идиосинкразия типичного интеллигента с двумя высшими образованиями, одно из которых — консерватория по классу скрипки. Сквозь чернушно‑брутального социопата начинает проступать тихий ребёнок (автор?) — жертва домашнего насилия, активно притворяющийся бякой.

Тьфу, аж противно! Автор, ну зачем?! Что за вечная привычка всовывать в свежее гуано розовую пушистость? Ну решил ты проявить оригинальность, начав писать про откровенную мразь, — так держись до конца! Держи марку! Пиши про мразь, которая с каждой страницей становится ещё мразотнее. Про милых зайчиков, которые стали уродами в силу обстоятельств и теперь мечтают снова отрастить белый пушок на розовой попке, и без тебя уже понаписано. Зачем в стопятьсотый раз повторять историю про маскулинного ведьмака, злобного снаружи и романтично‑розового внутри? Если ты пишешь чернуху, зачем превращать главного героя в мечты тридцатипятилетних IT‑специалисток, перекочевавшие в фэнтези из женских романов про баронесс и разбойников? Ради продаж? И ладно бы, реши ты писать о благородном ведьмаке, пострадавшем от одержимости, — но какого тогда, в следующей главе снова пытаешься убедить читателей, что твой шизоидный главный герой — это зло в его рафинированном виде?

В общем, с характером главного персонажа не получилось. Полное ощущение, что в разных главах у нас разные главные герои. Не хватает целостности. Особенно ярко это видно по вставкам «нимфа» и «болото памяти». Совершенно не понятно, для чего эти вбоквелы втиснуты в текст. Главный герой в них просто не похож сам на себя в других главах. Мой совет – пропускайте.

Прочие герои… Ну, как бы прочие герои в книге тоже есть. Впрочем, есть и пить они не просят, просто создают активный задник для уникального главного героя. Опять же, без бессмысленных телодвижений других персонажей, вестимо, книга не получится.

весьма самобытный. Это лучшее что есть в книге! Мир, бестиарий, недолюды, психики/маги, демоны вселяющиеся в душевнобольных и страдающих депрессией, механизмы для выявления психических отклонений. Начало просто блестяще!

Вроде ничего общего, но атмосфера первой трети книги прямо напомнила:

«Там можно быть съеденным разумными грибами;

Там вас изнасилуют инопланетяне!

Там можно быть застреленным, а можно выпотрошенным —

Там с вами точно не случится ничего хорошего!» (с)

К сожалению, эти ощущения так и остались в самом начале книги. Атмосфера поплыла в сторону розовой части спектра вместе с «раскрытием внутреннего мира» и прошлого главного героя. По итогу всё получилось бессистемно и фрагментарно. ИМХО автору просто не хватило класса. Будем надеяться он придет с опытом.

Впрочем, местами и этот винегрет забавен.

В технологическом плане автор попробовал замесить дизельпанк с тёмным фэнтези, но и здесь, на мой взгляд, не вытянул. Итоговое «нечто» получилось довольно неряшливым — и в части «шагоходов» (почему-то с колесами и ногами одновременно), и в части магических идентификаторов отпечатков пальцев, а уж гремлиновский рекламный экран и вовсе выглядит чужеродно как рояль на слете баянистов. В общем, мир явно создан по «принципу Гека Финна» (намешать в ведро всяких объедков и дать им хорошенько пропитаться соками друг друга). Своеобразно, но очень уж хаотично.

Начинается всё с прибытия главного гада главного героя в славный промышленный город, где правят разумные кроты-гремлины, а рулят цеха/гильдии. Хотел сначала написать «бандитские гильдии», но потом понял, что буду неправ. Бандит — это тот, кто противопоставляет себя закону, а когда банды и есть закон, это уже не банды, а уважаемые в обществе силовые структуры, обеспечивающие текущее равновесие. Как заявлено, главный герой не просто так едет — он в поисках. Должен догнать, схватить и поиметь свое. Влипает в переделку, едва не погибает, но за каким то лешим, его подбирают местные борцы с нечистью. По ходу, впечатлились его чёрной курткой и тем фактом, что он убил человека, входящего в элиту города. Скучно им, видимо, с нечистью бороться — надо, чтобы и среди них эта нечисть была, да ещё и пожить под угрозой мести со стороны более сильного цеха очень хочется. Адреналина хапнуть. Но, похоже, здесь весь мир — все население — психи, не способные к логике и здравому смыслу. Только себе проблемы создают. Дальше нас ждут классические похождения ведьмака по борьбе с чудовищами на фоне декларируемых поисков волшебной цели главного героя. При этом, автор не заморачивается с мотивацией поступков персонажей — двигает их, как получается. В общем, типичная для «самиздатовского произведения» сюжетная структура.

Поясню, что имею в виду, говоря о «типичной самиздатовской структуре», на примере:

Конец книги так же полностью соответствует канонам любительского творчества – в предпоследних главах подвезли вагон ружей, и даже некоторые из них успели развесить по стене, а те что не успели — просто навалили кучей. Ах да, что с теми ружьями что уже висели на стенах с первых глав? Так ничего, пусть висят вторым слоем. Жди читатель продолжение на «…дцать» частей.

прямо ощущение «самиздат и автортрындит», как оно есть. Та самая текстовая движуха с характером главного героя, подстраивающимся под происходящее в каждой отдельной главе, без продуманного синопсиса сюжета, с массой неважных ни для сюжета, ни для атмосферы книги вбоквелов и приквелов, с демонстративными фрагментами текста, привязанными к «модным» мемам, типа «замочить в сортире». Без продуманных характеров второстепенных персонажей, раскрытие которых происходит по принципу вылезающего из них рояля (ага, 19-летний пацан посреди канализационного коллектора хвастается ГГ какой он великий фехтовальщик и на дуэлях порешил пару сотен разумных). Очень неровное, выезжающее на хайп-чернухе произведение. По завершении чтения осталось ощущение неопытности и неряшливости: по стилистике, по развитию персонажей, по логике развития сюжета. Автору не хватило бескомпромиссности в создании действительно полностью darкнутого мира и по настоящему чернушного главного героя. А самое главное, ему не хватило чувства меры при определении объёма текста, необходимого для раскрытия авторского замысла (хм, а он вообще был?). Перевалив за половину текста, я стал ощутимо уставать от однообразия чернушности и постоянной болтанки ГГ — из простого злобного мудака в злобного мудака с очень богатым романтическим внутренним миром. Хотя надо признать, что последней главой автор немного реабилитировался за эти свои шатания с характером главного героя. В произведении чувствуется значительный авторский потенциал. Вопрос только в том, сможет автор его реализовать или скатится к подписной боярке.

В целом, достойно ознакомления как яркий представитель текущего андеграунда от российской фэнтези, активно пытающегося выйти из подполья в тренды.

Общая оценка — 6/10.

Дополнительный балл за реализацию идеи с психически больными и прочими неврастениками как субстратом для вхождения бесов в мир, с последующим физическим перерождением тела. Пусть идея и не нова, но «дом дураков» и охотники гильдейцы, достойны упоминания и отдельной оценки.

Итого — 7/10.

Через месяц он принес три листа с хвостиком, и рассказ «Сода-солнце» был впервые опубликован в молодогвардейском сборнике «Фантастика. 1965» (цитирую по книге Юрия Ревича и Виктора Юровского «Михаил АНЧАРОВ. Писатель, бард, художник, драматург»).

Всеволод Ревич познакомился с Михаилом АНЧАРОВЫМ в 1964 году и был его преданным поклонником. Он первым, например, откликнулся рецензией на «Теорию невероятности» («Юность», 1965 год № 8 и 9) в «Литературной газете» от 9 октября 1965 года.

(«Сода-солнце», конечно, не рассказ, а повесть, а один из соавторов книги о Михаиле АНЧАРОВЕ – Юрий Ревич – сын Всеволода Александровича).

Главные герои трех фантастических повестей АНЧАРОВА – «Сода-солнце», «Голубая жилка Афродиты» и «Поводырь крокодила» — те же самые, что и в трех реалистических – «Золотой дождь», «Теория невероятности» и «Этот синий апрель»: поэт и бывший клоун Гошка Панфилов по прозвищу Памфилий, физик Алеша Аносов и художник Костя Якушев (он же Костя да Винчи).

Понять значит упростить

Борис Стругацкий в «Комментарии к пройденному», вспоминая обстоятельства создания повести «Волны гасят ветер» (1984), признался:

— А вот с эпиграфом получился маленький конфуз. Афоризм этот придумал БН, лично, экспромтом, в разгаре некоей полемики, все обстоятельства которой я великолепно помню до сих пор. Придумал — и восхитился собственной выдумкой, ибо почудилась ему в этой максиме поистине Гёделевская глубина и нетривиальность. «Понять значит упростить» — как, однако, сказано!

АН это тоже понравилось, афоризм было решено приписать нашему легендарному писателю Дмитрию Строгову («Толстому XXI века»), придуманному нами еще в 1960-м, и, приписав, сделать его эпиграфом. А несколько лет спустя я совершенно случайно узнал, что это, оказывается, слова из повести Михаила АНЧАРОВА — кажется, «Самшитовый лес». А может быть — «Сода-солнце». О, это был тяжелый удар! Это была проблема! Однако отказываться совсем от такого замечательного эпиграфа показалось нам тогда невыразимо жалко, а заменять имя выдуманного двадцать лет назад Строгова на имя всем известного Михаила АНЧАРОВА — как-то нелепо: повесть именно с таким эпиграфом была уже опубликована, и не раз. И мы решили оставить все как есть.

Действительно, в главе «Разве это собеседник?» повести «Сода-солнце» Гошка Панфилов говорит повествователю:

— У Шекспира есть выражение: понять – значит простить. Но не кажется ли вам, что понять – значит упростить?

Абзацем ниже формула повторена еще раз.

В «Соде-солнце» фраза связана с базовой идеей Панфилова: для того, «чтобы человеку понять самого себя, ему надо как-то стать сложнее собственного мозга». Акт творчества непознаваем, потому что в этот момент «наш мозг и физиологически и энергетически сложнее обычного мозга». Далее он рассуждает о том, что «природой создан инструмент, намного превосходящий нужды своего обладателя», в рамках эволюционной теории необъяснимый:

— Обнаружилась странная вещь. Оказалось, что мозг человека... при каких-то неизученных и неуследимых условиях способен к акту творчества, о механизме которого я уже высказывал догадку: это непосредственное осознание законов и их возможных комбинаций для создания ценностей, не имеющих прецедентов в природе. Я не знаю, нужна ли для этого мутация вида или достаточно внутривидового изменения, чтобы произошел скачок, равный осознанию человеком своей способности мыслить отвлеченно. Я знаю только одно. Что если сейчас бывают моменты творчества и это самые счастливые для человека моменты, когда он на мгновение вступает в гармонию с собой, с миром и с законами, им управляющими, то только нехватка какого-то последнего условия мешает ему жить в этой гармонии все время... Нужен какой-то последний толчок. Наука должна найти его... Мы сейчас люди стебля, но уже завязывается зерно.

Создается впечатление, что давнее и напрочь забытое (что нередко бывает) чтение сборника Михаила АНЧАРОВА 1968 года в «Библиотеке советской фантастики» оставила более глубокий след, чем заметил сам Борис Натанович. Эти идеи вполне сопоставляемы с идеями «Волны гасят ветер». У Стругацких речь идет о другом, но сходство налицо.

Более того, В главе «Привет тебе, Аврора. Рассказывает Аносов. Крах третий» следующей повести «Голубая жилка Афродиты» «понять – значит упростить» говорит уже физик Алеша Аносов (в главе «Ваш ученый стиль» третьей повести трилогии – «Поводырь крокодила» фраза повторяется вновь).

А начинается повествование в «...жилке Афродиты» с рассказа Кости Якушева:

— Что же заведует в мозгу вдохновением? Ежели оно есть, должен быть и механизм. Первая сигнальная система заведует сношениями с внешним миром, рецепторы — глаза, уши и прочее. Вторая заведует речью. Опять не годится. Описать свои ощущения может каждый, а изобрести нечто новое — только некоторые. И тогда мне пришло в голову, что должна существовать третья сигнальная система, заведующая вдохновением, то есть особым способом мышления, которое отпущено многим, но возникает редко. И в эти моменты человек добивается результатов, которых ему никаким другим путем не добиться.

В «Волнах гасят ветер», напомню, речь идет о третьей импульсной системе, которая позволяет выйти на принципиально другой уровень развития:

— Открыть в человеческом организме третью импульсную систему могли бы и сотню лет назад, но инициировать ее оказалось возможным только в начале нашего века, а удержать людена на спирали психофизиологического развития, провести его от уровня к уровню до самого конца… то есть, в ваших понятиях, воспитать людена – это стало возможным совсем недавно…

То есть произведения АНЧАРОВА, может быть, и забыты сегодня, но образы их и идеи не ушли бесплодно, а, пусть в ином виде, прорастают у других авторов.

Валентин Лившиц, лично знавший многих бардов, в том числе Александра Галича, с 1957 года живший на одной лестничной клетке с Михаилом АНЧАРОВЫМ и друживший с ним, рассказывает, «как начал писать песни и исполнять их под гитару великий Александр Аркадьевич Галич».

Он как-то столкнулся у одной дамы с Михаилом АНЧАРОВЫМ — оба они тогда были знакомы по «киношным» делам:

— В номере у дамы стояло пианино, и Галич (игравший на рояле) решил, что Мишина "песенка спета". Галич сел к пианино и спел несколько песен Вертинского и русских романсов (своих у него тогда ещё не было). Тогда, Миша сходил за гитарой. В результате АНЧАРОВ остался с дамой, а Галич ушел к себе в номер.

Затем Галич приехал домой в Москву, снял с антресолей гитару и начал писать песню. По свидетельству жены Галича (Ангелины), сказав при этом: "Если АНЧАРОВ может, я тоже это смогу". Ну а чем всё это закончилось, знают все. Должен сказать, что первая песня Галича "Леночка" ("Весенней ночью Леночка стояла на посту…") очень напоминает по своему балладному построению песни Миши АНЧАРОВ. Это дает мне право сказать, что правда во всей этой истории, рассказанной мне АНЧАРОВЫМ, несомненно, есть.

Не буду утверждать, что так оно и было на самом деле. Абсолютно точно лишь известно, что АНЧАРОВ начал исполнять свои стихи под гитару раньше, чем практически все известные барды (разве что кроме Булата Окуджавы) и они просто вынуждены были на него оглядываться, когда начинали. И привожу эту историю лишь в связи с тезисом, что ничего не бывает зря и все осуществленное, если оно того стоит, имеет продолжение.

Фантастика

В упоминавшемся специальном выпуске газеты «Менестрель» Всеволод Ревич высказал такое мнение об анчаровской «фантастике»:

— «Жилка» еще менее походила на привычные образцы, а завершение трилогии — «Поводырь крокодила» — было и вообще ни на что не похоже. Еще при первом чтении «Сода-солнца» у меня зародилось подозрение, впоследствии полностью подтвердившееся. Никакой фантастики он не читал... Свою фантастику он изобретал, так сказать, на голом месте. Просто ему казалось, что она должна быть вот такой (опять цитирую по книге Юрия Ревича и Виктора Юровского).

В последней части «Голубой жилки Афродиты» Костя Якушев (все три друга – разные ипостаси автора) рассказывает:

— Я читал тогдашние фантастические романы и, пропускай межпланетные битвы, обледенения планет и кибернетические ужасы, все эти хлесткие выводы из недостоверных данных, искал в этих монбланах выдумок те места, где автор рассказывает, как, по его мнению, выглядит хорошая жизнь.

Основная масса прогнозов по части хорошей жизни, если отбросить камуфляж и увертки, сводилась либо к безделью, либо к экзаменам. Безделье в этих случаях обеспечивалось автоматикой, а экзамены — услужливыми стихийными бедствиями, а также авариями все той же автоматики, то есть все той же тренировкой, а вернее сказать — дрессировкой личности на предмет встречи с неожиданными неприятностями, без которых авторы не представляли себе хорошей жизни. Мне казалось, что все это можно было назвать хорошей жизнью только по недоразумению.

Речь идет о романах о будущем. И замечание Якушева очень даже не тривиальное.

Судя по фантастической трилогии, АНЧАРОВ фантастику читал. Или другой вариант: читал немного, но у него была так развита интуиция, что он проницательно угадывал типовые и даже нетиповые сюжеты НФ. Ну, ведь никак не мог он ничего слышать в СССР в 1965 году про «Конец детства» Артура Кларка, где воплощена изначальная идея Соды-солнца (Гошки Панфилова), что у образа дьявола есть реальный прототип.

А вот «Уровень шума» Рэймонда Джоунса осенью 1964 года в «Науке и жизни» читать мог: там описана идея, сходная с панфиловскими «таблетками творчества».

Разве в диалоге с Будахом вышедшей в 1963 году повести Стругацких «Трудно быть богом» («Сделай так, чтобы больше всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!» Да, это мы тоже намеревались попробовать, подумал Румата. Массовая гипноиндукция, позитивная реморализация. Гипноизлучатели на трех экваториальных спутниках") не заложена вся концепция эксперимента физика Алеши Аносова из «...жилки Афродиты» о генераторе, способном глушить синусоиду бесчеловечности и ее дальнейший «марсианский» переворот на 180 градусов с ретрансляцией со спутников?

С другой стороны, тот же Аносов размышляет о том, что «исполняются наши желания, и мы опять несчастны, так как чаще всего результаты нас не удовлетворяют. И очень часто мы испытываем счастье тогда, когда мы этого вовсе не ожидаем. То есть удовлетворены какие-то наши глубинные желания, о которых мы и понятия не имели».

Разве эта идея не стала одной из главных для другого всем нам известного произведения о походе к Золотому Шару?

Дождь – Теория – Апрель

Сергей ЧУПРИНИН в справочнике «Оттепель. Действующие лица» проницательно заметил:

— Фанаты А. действуют... проводят конференции, выпускают его книги и магнитоальбомы, пишут о нем статьи и книги. Так что забытым А. не назовешь, хотя… Спроси у подавляющего большинства сегодняшних читателей: имя, конечно, знают твердо, но содержание и смысл его книг, сценариев, пьес и песен помнят уже совсем не твердо.

А ведь «АНЧАРОВ, — как сказано одним из его биографов, — был квинтэссенцией «оттепели» 1960-х, ее крайним радикально-романтическим крылом».

ЧУПРИНИН цитирует статью Юрия Ревича 2013 года «Немножко более великий» к 90-летию со дня рождения Михаила АНЧАРОВА.

Слова Юрия Ревича о радикально-романтическом крыле – на самом деле парафраз из публикаций его отца. Например, статьи «Несколько слов о песнях одного художника, который заполнял ими паузы между рисованием картин и сочинением повестей» 1997 года:

— Наивно думать, что шестидесятники представляли собой единый монолит. АНЧАРОВ находился на радикально-романтическом фланге. Может быть, в его позиции было немало прекраснодушия, но я бы не стал его за это упрекать. Если бы в жизни не было бы ожидания алых парусов, то насколько она была бы унылее. (Недаром Грин был любимым писателем Михаила).

Как сказано в «Теории невероятности», «романтика – это тоска по великому».

Михаил АНЧАРОВ в прозе 1960-х провалился между поколением воевавших и этот свой опыт трансформировавших в новую фронтовую прозу и поколением 20-летних. Будучи из первых он начал писать как вторые:

— Этой весной у меня наступила пора любви. Я совсем юный. Мне сорок лет.

В текущих обзорах о нем писали, а в итоговых, анализирующих тренды и исключения из них, – уже нет. В линию молодежной исповедальной прозы в силу возраста он не укладывался. Да и поздно присоединился. У этой волны уже были зачинатели, продиктовавшие моду и двинувшиеся дальше, – Анатолий Кузнецов, Василий Аксенов и Анатолий Гладилин.

АНЧАРОВ писал не хуже. Более того, многие ранние произведения зачинателей устарели, а его, пожалуй, нет.

В основательном постсоветском двухтомнике «Современная русская литература: 1950 – 1990-е годы» Наума Лейдермана и Марка Липовецкого Михаил АНЧАРОВ не упомянут. Нет АНЧАРОВА и в диссертации 2004 года Татьяны Садовниковой «Исповедальное начало в русской прозе 1960-х годов: на материале жанра повести», хотя автобиографичности у АНЧАРОВА достаточно.

Лев Аннинский, положительно отзывавшийся чуть ли не на каждую книгу АНЧАРОВА, в двухтомнике «Ядро ореха. Распад ядра» тоже его проигнорировал. Понятно, что в первый том, заканчивавшийся 1963-1964 годами, АНЧАРОВ и не мог попасть, но во второй АННИНСКИЙ включил более поздние статьи о тех, кто стал явлением литературы 1960 и об их последующих судьбах, а значит, посчитал, что АНЧАРОВ таким явлением не стал.

Зато Аннинский отметил АНЧАРОВА как зачинателя авторской песни в книге «Барды», где коснулся и писательской ипостаси:

— Человек воюющего поколения стечением обстоятельств сдвинут к следующему поколению: к невоюющим. К неповрежденным мечтателям. Мечту он продолжает носить в сердце, и оно обугливается. Мирная литературная судьба у АНЧАРОВА прикрыла эти горящие угли. Он стал профессиональным писателем, выпустил несколько книг прозы... Могу только сказать, что благополучие его писательской судьбы проблематично. Хотя успех был.

Успех

Юрий Ревич в статье к 90-летию, демонстрируя популярность в конце 1960-х АНЧАРОВА, высказал достаточно сомнительный комплимент:

— Школьницы моего поколения зачитывались ранней прозой АНЧАРОВА так, что сегодняшним авторам «женских романов» остается только завистливо вздыхать.

«Теория невероятности» побила по читательским откликам «Историю одной компании» Анатолия Гладилина, начавшуюся в «Юности» 1965 года почти в тех же номерах. Некоторые критики считают, что повесть Гладилина указывает на спад волны исповедальной молодежной прозы. Волны, в которую АНЧАРОВ только-только вклинился.

Владимир Березин в рецензии на книгу Юрия Ревича и Виктора Юровского отметил стиль повестей АНЧАРОВА:

— Он работает с манипулятивной сентиментальностью — а уж сентиментальности у АНЧАРОВА хоть отбавляй. Для студентов Литературного института я бы прочитал специальный курс, как нужно работать с мужской сентиментальностью. А перед нами особый род сентиментальности немолодых, но ещё сильных людей, красивого поколения с дырками на пиджаках от снятых орденов, которые лет пятнадцать было носить не принято.

«Нежность» – одно из любимых слов в книгах Михаила АНЧАРОВА.

У этой сентиментальности есть истоки. В отличие от других шестидесятников, которые прониклись литературными штудиями Хемингуэя, Ремарка и Сэлинджера, на АНЧАРОВА повлияла манера Вильяма Сарояна. В «Теории невероятности» даже есть фрагмент-трибьют ему.

Эксперимент

Я уже упоминал эксперимент физика Алеши Аносова, связанный с его идеей, что Человека отличает от животного человечность – она же этика, душевность, сострадание, милосердие, нежность, совесть, взаимопонимание. Но не все наделены ею в равной степени:

— Если можно записать энцефалограмму, то ее можно и воспроизвести. Можно построить генератор, способный передавать на расстояние прихотливую звенящую энцефалограмму человечности, и она будет накладывать свою синусоиду на весь спектр человеческих биотоков, и вызывать резонанс, и отзываться эхом в человеческой душе... Разве вся педагогика, воспитание, школа, семья с самого нашего детства не занимаются тем же самым? Только они это делают словами, звуками, красками, которые вызывают образы, а я обойдусь без промежуточного звена и, стало быть, смогу проще дойти до больших глубин и сделать рефлекс человечности устойчивым, как потребность.

Но, как подумал далее Аносов, найти идеал человечности? И решил:

— Моя задача: смонтировать генератор, способный глушить синусоиду бесчеловечности... Не нужно создавать единого эталона человечности и тем тормозить ее эволюцию. А нужно глушить бесчеловечность и тем тормозить ее эволюцию.

На первом же этапе, чтобы определить, что такое норма, Аносов привлек прилетевшего на Землю инопланетянина, который, в сущности, от человека ничем, вроде бы, не отличался – ни внешне, ни внутренне. А тот сообразил: если его желания можно транслировать с уже имеющихся спутников на все человечество, которое будет воспринимать их как свои, то грех этим не воспользоваться.

— Мещанин. Вот кого он мне напоминает. Озверелого мещанина. Резерв фашизма. Самый загадочный феномен предыдущей исторической эпохи. Последний социально исторический тип» (так думает Аносов по этому поводу).

Эксперимент провалился. Как, во всяком случае, нам, читателям, кажется. И не должен иметь продолжения. Ну, еще бы: после попытки взять под контроль человечество...

Но в следующей повести «Поводырь крокодила», события которой проистекают по прошествии многих лет, ученые тоже проводят некий эксперимент. Очень секретный и поддерживаемый на серьезном уровне:

– Минуточку... – резко сказал ученый.

Он достал рацию, щелкнул кнопкой и сказал негромко:

– Первый говорит... Да... Это я... Заблокируйте кафе... Глухая защита. Максимальная... Снимете, когда уйду...

– Продолжайте, – сказал знаменитый. – Необходимы предосторожности...

Голос его гулко отскакивал от невидимого купола, накрывшего придорожное кафе.

Абзацем ранее рассказывается, как приборы в лаборатории ученого обнаружили, что откуда-то из эфира начали поступать остросюжетные видения, связанные с событиями вокруг Леонардо де Винчи, Шекспира, Бетховена и других гениев, а с люди, наблюдавшие эти видения, понимали, что жизнь их шла не так, и в сущности, надо начинать ее сызнова – ПО-НАСТОЯЩЕМУ.

Завязано все это с началом «цепной реакции творчества», а значит и Золотого века.

Не тот ли это самый эксперимент – и уже массовый и всеобщий, о котором говорилось в «...жилке Афродиты»? И в этот раз, похоже, удалось найти идеал в виде образов, транслируемых неназванным главным героем, в котором узнается постаревший Гошка Панфилов.

Золотой век

В посмертном «Перекрестке утопий» 1998 года Всеволод Ревич повторяет свои слова о радикально-романтическом фланге АНЧАРОВА, а далее продолжает:

— Какое-то время он был не одинок. Стругацкие в «Полдне», Аксенов в «Коллегах», даже Войнович в ранних рассказах отразили не столько ту жизнь, которая их окружала, сколько ту, которую они хотели бы видеть не в далекой дали «Туманностей», а сейчас, сегодня. У большинства оптимизм долго не продержался.

«Какое-то время» — это период, когда в публичном поле слово «коммунизм» вновь обрело романтичный ореол, когда бытие противостояло быту, а декларируемые идеалы 1920-х вновь засияли надеждой — ведь не просто же так склонялись в пыльных шлемах комиссары и дедовская сабля рубила полированную мебель.

Это было время, когда сияющие дали еще не превратились в зияющие высоты, а авторы концепции о «социализме с человеческим лицом» не ударились фейсом о танки.

И даже партия в главном программном документе указала на коммунизм как ближайшую цель. Но если коммунизм – от каждого по способностям, то эти способности должны наличествовать. Этим и озаботился Гошка Панфилов со товарищи. Каждый человек – потенциальный творец, надо лишь разбудить его, поверить в него. Как в официантку Семину. И тогда она (или он) расцветет. Точнее, нет каждого, а есть этот конкретный и неповторимый. Вроде буберовского «Я и Ты» вместо «я и оно». Конкретный человек, конкретная ящерка – эта и никакая другая.

Золотой век наступил в три ноль-ноль. Но мог тут же закончится, потому что случайно раздавили ящерку. Эту конкретную, уже знакомую ящерку. И приезжий вместе с официанткой срочно находят замену, засовывая в спичечный коробок другую: «Она жива!». Лишь бы люди не потеряли веру.

Профессор Кельнского университета Вольфганг Казак в 1976 году опубликовал «Лексикон русской литературы XX века», дополненные издания которого вышли в 1986-м и 1992-м (в России издан в 1996 году), где представил биографии более 600 русскоязычных писателей. В том числе и Михаила АНЧАРОВА:

— Его произв. присуща философская направленность и религиозная основа, а иногда близость к жанру научной фантастики... Творчество А. отмечено верой в духовные основы человеческого бытия и в истину, которую невозможно постичь только разумом... В романе «Этот синий апрель (1967) содержится идея постижения жизни как чуда, человека — как отдельной вселенной, а счастья — как трансцендентного опыта. В этом же смысле герой романа «Теория невероятности» всеми своими помыслами и делами устремлен к метафизической цели; это дает ему возможность воспринимать чудесное, постигать божественное начало, которое и представляет собой эту цель.

Михаил Леонидович очень удивился бы такой характеристике. Он был глубоко советским человеком. Но, как видите, вера в его концепции действительно играет огромную роль. Вера в Человека:

– Спросите меня – верующий ли я, – сказал он ей.

– Вы верующий? – покорно спросила она.

– Да, – ответил приезжий.

– Как странно, – сказала она. – Совсем не похоже. А во что вы веруете?

— Я верю в то, что, пока в глубине души вы знаете, то вы красавица, ничто не потеряно... Вы красавица, вы же знаете это?..

Энцефалограмма

В повести затушевано, каким образом случился Золотой век. Очень, похоже, с помощью лаборатории ученого. Никак иначе он бы не появился. Через образы гениев человечества, транслированные «неизвестным поэтом» Гошкой Панфиловым.

Спустя год в другом произведении другой человек и на иной планете разрушил центр, управляющий излучателями. Несмотря на всю будущую пользу и намерение использовать их только с самыми добрыми и необходимыми побуждениями.

Ведь противостояние персонифицированным силам природы (кто сказал кайдзю?) не единственная фишка державы.

Империя по полной программе использует биотехнологии для сотворения всего на свете. Измененные гигантские ленивцы-леники, перевозящие тяжеленные грузы, письмо-ястребы для доставки сообщений по воздуху, лига-скакуны, способные преодолевать огромные расстояния со всадником на спине буквально за часы, улитки, с помощью которых можно вырастить утерянную гражданином конечность. И такого зоопаноптикума тут выше крыши. К чему технический прогресс, когда мы можем создавать что угодно из уже имеющихся живых организмов.

А если мы способны творить из животных, то, что требуется государству, отчего бы не попробовать с человеками? Будьте покойны, попробовали.

Сублимы (так и хочется сказать биокиборги) составляют изрядный процент жителей Ханума. Люди с изменениями тел и сознания. Сверхсильные, сверхскоростные и супервыносливые солдаты. Циклопических размеров грузчики. Гении вычислений, лингвистики или пространственного мышления. Люди, способные в точности запоминать все, чему стали свидетелями. Любой каприз за ваши деньги. Эх, Фарландом повеяло.

Но игры с природой даром не походят (эта мысль становится одной из центральных идейных основ книги). Здешняя окружающая среда не слишком дружелюбна к людям. Угроза от измененных растений, насекомых, червей и прочих паразитов уносит не меньше жизней, чем пресловутые левиафаны. Из-за заражений становятся пустошью целые области-кантоны. Нет в мире совершенства, одним словом.  

Вторая сильная сторона романа -- главные герои.

Центральный протагонистом романа, от 1-го лица которого мы будем знакомиться с книгой, и с которым не расстанемся до финала, становится сублим Диниос Кол – «мальчик с феноменальной памятью» — запечатлитель, чей измененный мозг позволяет, при помощи соответствующих ароматов, досконально сохранять (и затем в точности извлекать из «Чертогов памяти») любые воспоминания. А вот с чтением и письмом у него, напротив, проблемы. По классике – если где-то прибавится – в другом месте убудет. Вдобавок, есть неплохие шансы, что с возрастом Дина постигнет судьба некоего слишком много на себя взявшего Джонни, чрезмерное количество информации в башке ведет к головным болям и ментальным срывам.

Кол -- юный чопорный зануда, не блиставший талантами при попытках сдачи экзаменов на госслужбу, но проявивший неожиданную прыть во время Юдекс-теста. Получивший место помощника (точнее ученика помощника) при новоназначенном в кантон расследователе Долабра.

Дин зелен, как трава на весеннем лугу, работает Ватсоном на нашего расследователя всего 4 месяца, неуверен в себе, время от времени открывает себе и читателю неожиданные качества. К примеру, бескрышность под воздействием адреналина. Или влияние идеальной памяти на боевое искусство. И не только.

Через Дина мы увидим и прочувствуем особенности измененных людей. Близко познакомимся с другими сублимами. С инженерами, сооружающими и поддерживающими в порядке циклопические стены. С учеными-апотекалями, создающими суффозии и прививки, меняющие тела и разумы людей, позволяющие устоять перед инфекциями и паразитами. С доблестными солдатами Легиона, грудью встающими между титанами и обитателями Ханума. Избалованными джентри-землевладельцами – самым, пожалуй, привилегированным сословием империи, обладающим огромной властью. Вносящим в повествование привет от древнего Рима, к примеру, политическая карьера в империи невозможна без службы в Легионе.

Будем вместе с Колом работать ногами, оценивать и запоминать каждый бит информации по этому судьбоносному расследованию. Увидим, как наш герой набирается опыта, учится шевелить мозгами, сопоставлять информацию, находить несостыковки.

Но по большей части думать, делать выводы, принимать нестандартные решения, основываясь на информации, добытой Дином, предстоит другому человеку. Эксцентричной гениальной детективше Анагос Долабра. Женщина-сублим, совместившая в своих привычках несколько узнаваемых черт великих детективов мировой литературы. Она шикарно пользуется серыми клеточками, что присуще всем им. Играет на музыкальных инструментах, правда на арфе, а не на скрипке, как Холмс. Жутко скучает без дела и добывает информацию изо всех возможных источников. Не прочь развеять скуку запрещенными препаратами. Запоминает и анализирует все интересное. Крайне не любит выходить из дому, а это уже привет от Ниро. А вот размышлять полюбляет в одиночестве, сосредоточено, в максимально комфортных условиях, глубокой тишине и покое, это, кроме Вульфа, присуще и тому же Пуаро. Глотает книги с огромной скоростью. Совмещает интуицию с работой ума.

Дополняется образ экстравагантными привычками, ставящими ее в глазах окружающих на грань сумасшествия. Например, Ана большинство времени проводит в повязке на глазах, чтобы визуальная информация не мешала слушать и размышлять. Сюда же примыкает ее способность сверхчувствительными пальцами читать печатный, и даже рукописный текст. Зрение не ее тема, короче.

По мнению Дина, Долабра наступила кому-то на мозоль кому-то из власть имущих, в результате ее фактически сослали на образованную под нее должность расследователя в одной из внешних провинций империи. Или нет?

Аны, к сожалению, в романе меньше чем хотелось бы. Со столь разумным существом было бы недурно пообщаться плотнее.

Детективная линия на уровне. Собирается и анализируется информация. Дин много работает в поле, отыскивая важные для дела улики. Проводятся беседы и допросы. Возникают новые и новые подозреваемые. Напряжение в романе растет и ширится от страницы к странице. Вырисовываются черты глобальной катастрофы и коварного заговора. Появляются сомнения в окружающих героев соратниках, некоторые люди оказываются не теми, кем кажутся. На радарах проступают сильные мира сего с рыльцами в пушку. Преступление раскладывается на несколько составляющих, разрастаясь как чернильное пятно в воде, ширится количество душегубов. Периодически автор балует нас редкими всплесками внешнего действия и неожиданного экшена.

Эрго. Приятное детективное фентези, радующее неординарным миром и главными героями. Дарящее читателю еще одну детектившу, готовую стать в один ряд с великими, и совместившую в себе многие их узнаваемые черты.