Рецензии на фантастические книги

«A Pilgrimage of Swords», по прошествии лет, я могу назвать одним из лучших фэнтезийных произведений, опубликованных в 2019 году. Это современное героическое фэнтези, написанное с оглядкой на традиции старой школы "меча и магии", чувствуется отчетливое влияние как Роберта Говарда, так и мрачной фантазии Кларка Эштона Смита. В глубине проклятых земель возвышается монумент безумного бога, способный исполнять желания тех, кто осмелится дойти до него и вознести молитву. В нелегкое паломничество отправляется группа странников, скрывающих как свои имена (ведь обитатели проклятых земель, узнав имя человека, обретают над ним сверхъестественную власть), так и мрачные тайны прошлого, заставившие пуститься в самоубийственный поход. Эти земли, рождённые яростью обезумевшего бога, полны искаженных скверной обитателей и хранят зловещие секреты. Всего девять коротких, наполненных действием глав и повесть достигает своей неожиданной и жестокой к персонажам развязки. Далеко не все герои смогут дойти до конца, но и те, что завершат паломничество не обретут счастья, ведь оно не приведет их к желанной цели, а лишь укажет дорогу.

И вот уже бывший король, а теперь отшельник, Гайим, обладатель проклятого клинка с заточённым в нём демоном, отправляется в долгое путешествие, за остальными шестью мечами — ведь только так он обретет желанное освобождение. Поможет ему заклинательница зверей, у которой своя цель: найти похищенную работорговцами дочь, чья судьба связана с этими клинками.

Первой остановкой становится великий торговый город Картул, воздвигнутый, по легенде, на костях кракена, в подземельях которого сокрыт второй проклятый клинок. Так начинается вторая повесть, «The Kraken's Tooth», большая часть которой посвящена исследованию огромного, многоярусного подземелья, наполненного как магическими ловушками, так и чудовищами, с неизменным боссом на последнем этаже. Казалось бы, самоповтор по сравнению с первой повестью, и отчасти это правда, но если «A Pilgrimage of Swords» отсылал к классической героике, то «The Kraken's Tooth» куда ближе к Dungeons & Dragons — и многочисленным романам, написанным в сходной стилистике (которые, впрочем, не гнушались беззастенчиво эксплуатировать наследие "меча и магии"). Концовка немного предсказуема — наш отряд получает в свое владение нового спутника, новый демонический клинок и новую точку на карте, куда можно направить свои стопы. Казалось бы, сюжетный паттерн уже ясен и в третьей повести мы увидим примерно все то же самое, разве что в новых декорациях.

Но Энтони Райан отказывается следовать привычными сюжетными тропами и снова меняет жанр. «City of Songs», третья повесть, оказывается лихо закрученным фантастическим детективом, действие которого развивается в одном из самых богатых и красивых городов Третьего Моря, Атерии, которую часто называют Городом Песен. Здесь правит каста Экзальтов, безумно богатых торговцев, которые тратят жизни на то, чтобы предаваться праздности и наслаждаться предметами искусства. Они соревнуются друг с другом, устраивая грандиозные спектакли и представления. Когда в город пребывает Гайим, состязание заканчивается кровью. Чтобы получить информацию о новом мече Гайиму со спутниками придется ввязаться в расследование практически невозможного убийства, с политическими интригами, древней магией и всё более жуткими открытиями. Получилось свежо, напряжённо и очень атмосферно, не зря повесть до сих пор считается многими читателями лучшей в цикле.

С этого момента становится понятна концептуальная задумка автора и она великолепна: при общей сюжетной линии, каждая повесть отдает дань определенному поджанру фэнтези. Первая — классическое фэнтези меча и магии. Вторая — DnD-шное приключение с покорением полного ловушек подземелья с боссом и сокровищем на последнем этаже. Третья — детективное городское фэнтези. А через год вышла и четвертая, посвященная обороне замка от наседающих орд нежити, поднятых некромантом. Еще один классический и исполненный на достойном уровне сюжетный троп. И, казалось бы, что может пойти не так? Но именно с четвертой повести цикл начинает проседать, и чем дальше — тем стремительнее.

Если рассматривать «To Blackfyre Keep» в отрыве от предыдущих частей, она смотрится очень выигрышно: история, которая начинается с того как «отряд наемников» помогает романтичному рыцарю захватить и оборонять заброшенную крепость, очень быстро превращается в мрачный готический хоррор с элементами осадной войны и психологического триллера. Но мы-то предыдущие три повести читали, и уже прекрасно знаем, к чему всё идет! Все спутники Гайима, которые присоединились к нему в прошлых томах, имеют непробиваемую сюжетную броню (чего не скажешь о новоприбывших краснорубашечниках, гибнущих без счета — и лишь последнему выжившему достанется место в команде героя). И это создает существенный контраст с первой повестью, где ставки были куда выше, а персонажи смертны, иногда внезапно и всегда жестоко смертны. Из-за чего драматичная осада из последних сил, когда, казалось бы, героев в любую минуту могут смести орды нечисти и спасения ждать неоткуда, содержит в основе своей нотку фарса. Как веревочке ни виться, а в конце концов не поредевший ни на одного бойца отряд героя получит нового сопартийца и новый клинок в инвентарь, чтобы двинуться к иным свершениям. Несмотря на постоянную смену жанра, сюжетный паттерн остается неизменным и с каждой итерацией его повторения становятся всё скучнее и скучнее.

Пятая повесть — «Across the Sorrow Sea» посвящена пиратской тематике и тут автору отчаянно не хватило объёма. Вместо полноценного морского приключения повесть напоминает диснеевский аттракцион по мотивам «Пиратов Карибского моря» — мы пять минут боремся со штормом, по-быстрому идем на абордаж, сражаемся с морским чудовищем, чтобы приплыть к острову сокровищ, по пиратской карте найти клад и победить Черного Капитана. Главы слишком короткие и событий слишком много, а ведь кроме действия необходимо все растущий и растущий отряд героев как-то раскрывать. И тут тоже не слава богу — чем позже к отряду Гайима присоединится персонаж, тем меньше авторского внимания он получит. Особенно не повезло сопартийцу из этой повести — времени на её раскрытие практически не остаётся. С другой стороны, именно здесь Райан решает наконец приоткрыть тайну Семи Мечей, которым обязан своим названием весь цикл, и все происходящее обретает хоть какую-то цель — лучше поздно, чем никогда, конечно. Именно долгожданные ответы поднимают рейтинг проходной, в общем-то, повести.

Но дальше дела обстоят только хуже. Если ранее, даже в не самых удачных частях цикла, можно было найти положительные стороны, то «The Road of Storms», шестая и предпоследняя повесть — несомненный авторский провал, тем более обидный, что начиналось все многообещающе. Повесть посвящена фэнтезийной баталистике и, наконец, Гайим собирает свою армию, чтобы выступить против архидемона Калтраксиса и помешать ему завладеть Тульваром Военачальника, последним из семи проклятых клинков. Для того, чтобы победить в гонке, Гайим должен провести армию по легендарной и крайне опасной Дороге Бурь — древнему горному тракту, напитанному кровью тысяч погибших. Это узкий, суровый путь через горы, где царствует холод и древний ужас. История превращается в эпическую военную кампанию: марши, засады, политические интриги и нарастающее ощущение, что всё сходится к финальной битве за судьбу мира. Ведь войско противника крупнее, а его полководец — опытный стратег и не терпит поражений. И вот, две армии готовы сойтись в последней битве, кажется, наконец, Райан покажет себя, нас ждет повествование на нескольких уровнях: от военных хитростей и продуманных планов, до личного героизма и драматических смертей.

Как бы не так.

Армию архидемона задавят очень вовремя подвернувшимся роялем, все сражение обернется фарсом, финалом которому станет неудовлетворительная и промежуточная концовка перед последней повестью цикла. И я даже не знаю, чего автору не хватило: объема, мастерства или желания, чтобы отдать фэнтезийной баталистике должное. Вместо этого получилась какая-то пародия на жанр и пример того, как писать не нужно.

«The Infernus Gate», в отличие от прошлых повестей, стартует ровно с того же места, на котором окончилась предыдущая. Главный антагонист готовится открыть демонические врата и задача отряда Гайима любой ценой ему помешать. Ну и параллельно с этим хоть как-то закрыть все свои личные арки, ведь объем текста у нас привычный, около 150 страниц, а персонажей целая куча и каждому нужно уделить хоть немного экранного времени. В отличие от прошлых повестей, которые пытались предлагать что-то новое, финальная следует сюжетному паттерну второй, «The Kraken's Tooth»: мы прибываем в очередной город и с размаху ныряем в очередное многоярусное подземелье, каждый из этажей которого содержит ловушку, расставленную на одного из членов отряда и рассчитанную на его слабости. Персонажи, наконец, вспоминают, что тоже смертны, но ощущение опасности и постоянной угрозы, которое не покидало в «A Pilgrimage of Swords», увы, не возвращается. Если прошлые повести развивались по одному и тому же шаблону, пусть и со сменой жанра, то в финале один и тот же шаблон повторяется каждую главу: отряд напарывается на новую ловушку и теряет одного из своих членов по пути к финальному противостоянию. Автор уже не скрывает откровенной механистичности сюжета, он прямо говорит: да, это классическая финальная миссия в ролевой игре. Но несмотря на общую шаблонность и поверхностность основной части повести, её эпилог получился изящным, эмоционально насыщенным и запоминающимся, и при этом очень тихим и личным (в противовес бешеной гонке основной части истории), что могло бы искупить недостатки цикла, но делает это не в полной мере.

Также как и не искупает их рассказ «The Scarlet Ziggurat» — короткая и законченная история, события которой развиваются до первой книги цикла, которая снова отдаёт дань уважения Говарду и К.Э. Смиту, не зря же её считают одним из лучших рассказов Райана, достойным даже отдельного прочтения. Уже в середине цикла я начал ощущать себя человеком, который когда-то влюбился в яркую идею, а потом наблюдает, как она постепенно тускнеет и повторяется, когда все сложнее получать удовольствие от происходящего, а финалы оставляют чувство неудовлетворённости (думаю, многие люди старшего поколения меня поймут).

«The Seven Swords» — редкий пример амбициозного проекта, где каждая часть — одновременно шаг в общей истории и независимое приключение в новом поджанре фэнтези. Удивительно, но именно эта блестящая концепция со временем стала мешать циклу, в котором, наряду с чертами, за которые жанр стоит любить, все чаще стали проявляться те, за которые его стоит критиковать. И если в первой повести Райан собрал все лучшее, что есть в жанре, то в последующих — все чаще проступают его недостатки.

С другой стороны, задача создать антологию поджанров героического фэнтези, была, пожалуй, даже перевыполнена: Райану удалось показать не только весь блеск, но и всю нищету жанра.

Наконец бдительный редактор потребовал чётко написать, что действие происходит «там, у них», в капстране. В результате изначально задуманная как не имеющая чёткой географической локализации страна (о чём свидетельствует и намеренно не идентифицируемый по национальностям набор имён большинства персонажей цикла — Чисон, Пмоис, Скрунт, Ви Лурд, Тутот, Грогор) получила «железную» привязку в виде уточнения «у нас в ФРГ».

От себя добавлю, что из-за усиленного внимания редактора на идеологическую составляющую (помимо указанных Алексеем Никольским есть еще ряд микропедалирований: в частности, в разговоре Леха с Кисчем появились «капиталисты» и «буржуазный строй», которых в предыдущих изданиях не было), пропущены некоторые смысловые несуразности:

– Да, послушайте! Чуть не забыла. А вы случайно не шишка?

– Какая шишка?

– Ну, может быть, опухоль?

– Что за опухоль?

– Какой-нибудь чин. Крупный делец, который явился навести наконец порядок и переделать все по-своему.

Не знаю, откуда и кто вытащил эту опухоль, но в предыдущих публикациях ее нет.

К сожалению, в переизданиях нашего времени, включая и последнее, 2024 года, в серии «Фантастика и фэнтези. Большие книги», сохранились и артеногенез, и ФРГ и опухоль. Разве что вернули имя Лех, потому что в других произведениях цикла («Доступное искусство», «Три шага к опасности») фигурирует тот же герой, и его зовут Лех.

Идеология

«Химии и жизни» и издательству «Знание», понятно, тоже было важно показать, что публикуемые ими произведения не выходят за пределы идеологической парадигмы. Для этого у них существовала уже отработанная технология, первоначально связанная с научным комментированием фантастических произведений. В свое время Виктор Шкловкий поехидствовал по поводу «Человек-амфибии», изданной в 1938 году вместе с послесловием профессора ЛГУ Антона Немилова: «Получилась странная амфибия: чисто-фантастический роман, к которому пришиты жабры научного опровержения».

Сборники НФ издательства «Знание» в начале 1960-х тоже начали сопровождать аналогичными комментариями: см. два пилотных выпуска серии — «Новая сигнальная» и «Черный столб». Это было время, когда определение «антинаучно» было чревато даже для фантастического произведения. В какой-то мере наука в течение десятка-полутора лет и была идеологией советского общества. Так что трансформация научных преди- и послесловий в откровенно идеологические была закономерна. Они были необходимы в случае неоднозначности произведения. Самый наглядный пример — предисловие Ивана Ефремова, позволившее напечатать «Хищные вещи века»:

— В повести братья Стругацкие продолжают в более резкой, почти гротескной форме ту же борьбу против буржуазной идеологии.

То, что редактор «Молодой гвардии» забил внутрь текста автора, «Химия и жизнь» вынесла в послесловие редактора:

— Мы разделяем надежду героя новой повести Севера ГАНСОВСКОГО «Часть этого мира», с которой он покидает ее страницы, пытаясь вырваться из всех мыслимых и немыслимых кругов ада, где техника давно вышла из-под контроля разума, где поезда и эскалаторы идут в никуда, а человек не только потерял право принимать решения самостоятельно, но уже и не знает толком про себя самого — он это или, строго говоря, не он…

Но есть одно фундаментальное основание для оптимистического взгляда на развитие цивилизации. Человечество знает, что в реальном мире существует и другая его часть, и в ней идеалы разума и могучая техника не расстаются: они шествуют рука об руку. В этой — нашей части мира революция научно-техническая и революция социальная неразделимы.

Это же послесловие Валентина Рича перекочевало в НФ-14. Забавно, что даже в краткой аннотации к сборнику указано наличие комментария, подчеркивая тем самым его значимость.

Интерпретации

В очерке Сергея Снегова «Памяти Севера ГАНСОВСКОГО» (1991) сильна биографическая часть, опирающаяся на до сих пор неопубликованные работы ГАНСОВСКОГО «Автобиография» и «Государственная неполноценность», но анализ ряда произведений вызывает, мягко говоря, вопросы. Их Снегов явно не перечитывал:

— Вершиной такого художественно-философского неприятия уродливого развития НТР является «Часть этого мира». Общество достигло такого развития, что люди свободно меняются интеллектами и телами, почти каждый представляет собой не единичную личность, а целый их конгломерат и может соответственно называться многими именами. Лех, который одновременно Кисч, а также Пмоис, попадает к старому приятелю, тоже Кисчу, который вместе с тем и Лех и Пмоис, да еще и владелец двух сидящих на одной шее голов. В фундаменте этого общества — в буквальном смысле, то есть в обширном, полном механизмов, подземелье — расположена Схема, чудовищное переплетение машин, трубопроводов и кабелей. Схема — автоматизированный гигантский завод, творящий все достижения и обеспечивающий мучительные «удобства» копошащимся на его поверхности людям. Обстоятельства складываются так, что Лех — Кисч — Пмоис вынужден бежать из высокоцивилизованного общества и попадает в Схему, где его пытается спасти местная девушка Ниоль и преследует стража с грозным псом, почти сказочным чудовищем. Многочасовые метания в безмерно запутанном, автоматизированном аду принадлежат к лучшим страницам из всего, написанного Гансовским. Их с полным основанием можно отнести к самым сильным образцам мировой фантастической литературы. Драматургические скитания многоличностного Леха завершаются выходом на природу и возвращением к нормальному человеческому существованию...

Уже в самой повести дается картина духовного возрождения многоличностного человека, когда он вырывается из тенет механизированного существования. Все становится простым и естественным в окружении простых вещей, существующих сами по себе, а не в качестве винтика автоматизированного мира. И Лех — Кисч — Пмоис освобождается от надоевшей ему многоипостасности — теперь он просто Лех. И загадочная Ниоль, мчавшаяся за ним в аду механизмов и трубопроводов, отныне только влюбленная в него девушка. И страж подземелий свирепый пес превращается из грозного врага в мирного друга и слугу, крепко привязанного к бывшему беглецу, а ныне своему хозяину. А некий встреченный ими Грогор, ранее их выбравшийся из механизированного общества, с рвением отдается примитивному, запретному в машинной цивилизации искусству — выращивает овощи и плоды, сеет зерно, строит себе жилище.

Чуть ли не все вышенаписанное – мимо! И «практически каждый» в этом мире отнюдь не представляет собой конгломерат личностей, и «Схема» — не автоматизированный завод, а человеческая бюрократическая процедура, и Ниоль в Леха не влюблена, и пес не страж подземелий, а наоборот – до дури боится их, и самостоятельно выращивать овощи не запрещено, и не на природу выбрался Лех из «автоматизированного ада», а на поверхность, где «ни кустика, ни деревца», а только хаос строительного хлама и гектары мусора.

Согласиться можно разве, что это «самое сложное сюжетное произведение» ГАНСОВСКОГО, и с тем, что «метания в безмерно запутанном, автоматизированном» мире действительно «можно отнести к самым сильным образцам мировой фантастической литературы».

Повесть по ощущению — докиберпанковый киберпанк: «Нейромант» вышел лишь через 10 лет. Строгого определения киберпанка нет до сих пор. Жанр, если можно его так назвать, размыт: в классических «Зеркальных очках» есть рассказы, которые не укладываются даже в эти размытые границы.

Я уже как-то цитировал бывшего редактора фэнзина «Nova Express» Лоуренса Персона

— Будущее — это не «одна хрень за другой», а всякая хрень одновременно. Киберпанк не только осознал эту истину, но и принял ее. Перефразируя председателя Брюса, киберпанк привнес технологическую экстраполяцию в ткань повседневной жизни.

Разве это не о «Части этого мира»?

Еще одна перекличка: Роберт Шекли «Координат чудес» и «Оптимального решения». Тоже на уровне ощущения. Первый роман написан раньше Гансовского, второй позже. Переведены на русский уже после. Прямой похожести нет: ГАНСОВСКИЙ не выходит за грань абсурда – даже с диким племенем искусствоведов, но искусно балансирует на этой грани.

Повесть Севера ГАНСОВСКОГО обычно понимают как подавление человеческой личности под напором мира, супермеханизированного и бюрократизированного до самодостаточности.

Валентин Рич пишет в послесловии, что «никакое самое изощренное насилие не смогли уничтожить в людях чувство справедливости и стремления к свободе». Но нет в повести никакого насилия. Даже следа его. Рич, возможно, имеет в виду «Три шага к опасности» из того же цикла с пересекающимися персонажами. Но и там все насилие происходит в гипнотическом сне и необходимо оно в нем для драматического эффекта, дабы достигнутое в этом сне казалось результатом противостояния реальной опасности.

Функционал не задавил в «Части этого мира» ничего человеческого. Сотрудники спрятанного под землей засекреченного института без малейшего пафоса по поводу свободы и справедливости договариваются о встречах в гимнастическом зале, озабочены будущим «мальчишки» Парта (Арта), пропускают к ученым в нарушение инструкций их знакомых, если на их взгляд, пришел человек нормальный (но для любой комиссии из центра попытка попасть на объект превращается в ситуацию из кафкианского «Замка»), болтают с собственной прослушкой, пьют кофе в буфете, предназначенном исключительно для начальства, когда таковое там отсутствует. Тутот из Надзора, который днем преследовал Леха, а теперь оказавшийся с ним в одном номере отеля, по ночам, по его словам, мысленно спасает тех, за кем гоняется в светлое время суток, и увлеченно рассказывает о своей коллекции икон (в молодогвардейском варианте — коллекции открыток). Ну, прямо классическая ситуация вненаходимости по Алексею Юрчаку. Хотя речь ни в коем случае не идет об СССР — даже в какой-либо завуалированной форме.

Единственный человек полностью ограничивающийся собственным функционалом (одним из двух функционалов, второй – служащий отеля – не отнимает много времени) – тот, кто супермеханизированному миру противостоит, — Грогор. Он со звероподобной серьезностью строит мир вне технологий: выращивает фрукты и овощи, разводит свиней, шьет одежду и пр. и пр. и пр. Это отнимает у него столько времени, что ни на что другое сил не остается.

Молодогвардейский вариант кардинально отличается от двух предыдущих прежде всего тем, что здесь исключено неоднозначное: все разложено по полочкам и разъяснено, черное четко отодвинуто от белого, выводы сформулированы в самом тексте, а не формируются в голове читателя по ходу чтения.

Сейчас непросто понять, что является первоначальным авторским текстом, сокращенным в «Химии и жизни» (обычно журнальные публикации всегда страдают от недостатка выделенного объема), а что появилось по редакторскому требованию «Библиотеки советской фантастики». Но из самого факта необходимости в журнале и НФ-14 идеологического комментария следует однозначный вывод: в исходном тексте такого акцента не было. А в публикации "Молодой гвардии" он появился.

Аналогичная процедура, похоже, была сделана редактором и в связи с базовыми смыслами произведения: в двух предыдущих вариантах текста квалифицированный читатель вполне способен сделать те же выводы, что прямым текстом разжеваны в варианте третьем:

— Надежда возлагается не на исключения. Не на отпавших, как Грогор, одичавшие искусствоведы. Даже не на городишко, отрекшийся от новшеств технологии. Это лишь симптомы, но не самая суть. Надежда в таких, как Ниоль и ее друзья, начальник геологической экспедиции, Лэх, сумевший полюбить столь странное дитя. Вот здесь, в этой среде, вырастает новое и противостоит навязанным сверху угнетающим ритуалам прибыли…

Ортега-и-Гассет

Когда Лех встретился с Сетером Кисчем (или Кисч встретился с Лехом), между ними состоялся следующий диалог:

— Другими словами, «я» – это то, что органы чувств видели, слышали, ощущали и что потом в мозгу переработалось особым для каждого образом.

– И все? Никакой тайны? Божественной искры, которую нужно беречь?.. Получается, что все люди, которые ходят, что-то делают, не более как сгущения той же действительности? Но только в символах?

– Тайна в самом механизме жизни, в сути мышления. Не знаю, насколько она божественна. Ну а личность – никуда не денешься – внешний мир, переработанный в образы. Поэтому Роланд и говорит: «У человека нет природы, у него есть история».

– Какой еще Роланд?

– Гильемо Роланд, перуанский философ.

Фраза, на самом деле, принадлежит испанскому философу Хосе Ортеге-и-Гассету и одна из самых известных у него. Впервые она прозвучала в лекции 1934 года «Положение науки и исторический разум», а позже вошла («человек не имеет природы, то, что он имеет... история» или в другом переводе «человек обладает не природой, а... историей») в ключевую его работу «История как система» 1935 года.

Вот другой пример. Во время экскурсии по своим плантациям Грогор говорит Леху и Ниоле:

— Попробуйте в городе хоть одну службу остановить на недолгий срок. Подачу воды или, скажем, уборку мусора. Через месяц сто миллионов погибнет.

А теперь откроем часть 11-ю «Размышлений о технике» Ортеги-и-Гассета:

— Если бы техника внезапно пришла в упадок, сотни миллионов людей прекратили бы существование.

И еще. В самом конце Лех возвращается в мегаполис и размышляет:

— Возможно, разум сегодняшнего человека не отдельная секция, лишь этим днем и этим местом обусловленная, а сфера, куда вошли опыт и чаяния разных стран и сотни столетий. Как-никак у большинства современников есть представление о подлинной человечности. Не всегда удается поступать, как идеал диктует, но он здесь (этого последнего предложения нет в молодогвардейском варианте – mif1959).

Вот Ниоль, например, помнит о Хагенауэре. Тот в своем заштатном Зальцбурге и думать не думал, а не пропало доброе, переходит из века в век.

Но если так, тогда рембрандты, моцарты, пушкины не зря бодрствовали по ночам, бескорыстно добиваясь совершенства, исступленно замазывая, перечеркивая, чтобы приняться снова. И те, которые в себя чуму из пробирки, грудью на амбразуру, тоже живут ([,опять встают с нами в битве за Человека] – эта фраза есть только в молодогвардейском варианте — mif1959). Ничего не пропало, и понятно теперь, в чем их непреходящая заслуга, этих донкихотов…

Разве это не парафраз из «Истории как системы»:

— Индивид в своей человечности аккумулирует уже установленный способ быть человеком, он должен не изобретать этот способ, а просто располагать им, исходить из него в своем индивидуальном развитии. Для него бытие начинается не с нуля, а с некоторого позитивного баланса, к которому он добавляет свое собственное бытие...

Пусть читатель попробует рассмотреть свою жизнь на свету. Спрашивая себя, почему его жизнь идет именно таким образом, а не другим, он обнаружит, что... он таков, каким является потому, что, в конечном счете, таково общество, в котором он живет, таков «коллективный человек». И в свою очередь образ этого общества будет прояснен, когда человек откроет внутри себя то, чем это общество было раньше, во что оно верило, что чувствовало, предпочитало и т. д. То есть когда он увидит свое собственное и непосредственное, действующее и живое «сегодня» в свете всего человеческого «вчера». История — это система, система человеческих опытов, образующих уникальную и непреклонную цепь...

Образ рембрандтов, моцартов и пушкиных, не зря бодрствовавших по ночам, у ГАНСОВСКОГО получился наглядней и ярче – ну, на то он и писатель.

Вряд ли Север Феликсович в оригинале читал Ортегу-и-Гассета, а на русском к тому времени появились лишь фрагменты «Дегуманизации искусства». Но в конце 1960-х – начале 1970-х вышло несколько работ Азы Зыковой в «Вопросах философии». Константин Долгов опубликовал в 1972 году статью «Философия культуры и эстетика Хосе Ортеги-и-Гассета» (в книге «О современной буржуазной эстетике. Вып. 3»), где, в частности, подробно разбирал и «Историю как систему». Были защищены несколько диссертаций.

Такое было время. Все мы тогда изучали западную философию XX века по разоблачающим ее книжкам, современное западное искусство по Михаилу Лифшицу, массовое кино по Александру Кукарину, а англо-американскую фантастику по В. Гакову.

Мальчишки

Есть в «Части этого мира» и второй план: глубинная причина первоначальной поездки Леха к Кисчу. Начинается повесть с обсуждения супругами Лехом и Роной рекламной листовки пенсионного фонда «Уверенность» и в первую очередь поистине гениальной фразы из нее:

— МЫ ДУМАЕМ, РЕШАЕМ ЗА ВАС. Однако при этом у вас постоянно будет о чем разговаривать с близкими.

Далее следует:

– Меня очень устраивает, что будет, о чем разговаривать. – Рона взяла листок из рук Леха. – А то, с тех пор как мальчики уехали, у нас с тобой одна тема – телевизионные программы ругать. Но это вечером. А так по целым дням молчим. Будь у нас, о чем говорить, мы бы и горя не знали.

Их сыновья уехали на учебу куда-то далеко, и родители – им 47 и 45 лет – впервые остались одни:

— Людей кругом – трудно протолкнуться, но все они только прохожие, проезжие. Перед толпой стоишь, как перед глухой стенкой. Когда ты уезжал ребят проведать, я за две недели рта не раскрыла, чтобы слово произнести. Если во мне есть что-нибудь человеческое, его показать-то некому.

Они оба ощущают некоторую пустоту, потерю смысла, который их наполнял лет 20. Отсюда и метания и попытки обрести какую-то иную опору. И неуходящие мысли о сыновьях: на протяжении повести Лех постоянно – фразой-другой — вспоминает о них. И в разговоре с Кисчем: «У нас дома о тебе часто говорили. Имеется, мол, такой счастливец, у которого увлекательная работа, путешествия, природа, который свободен и благоденствует. Ребятам ставили тебя в пример». И когда блуждает в подземелье: «Ребят вот жалко, мальчишек. Много им придется еще доказывать кому-то, объяснять, когда они попробуют поступать по-человечески ([и наткнутся на враждебное удивление] – эта часть фразы есть только в молодогвардейском сборнике — mif1959). А потом тоже уснут где-нибудь под машиной». И прощаясь с Ниолью: «Хорошая собака. Жена ее полюбит. А мальчики-то…».

Мальчики – увы – будут приезжать только ненадолго на каникулы.

Не технократический мир подавляет Леха и его жену, а их быстрая сдача сложностям этого мира после отъезда детей. В размышлениях на последних страницах, он понимает, что не технология виновата в его проблемах – глупо было бы сломать самолета крылья, кольца магнитным поездам, зажечь лучину вместо электричества – надо жить в этом мире, находя опору в себе и других.

P.S. Иллюстрации к повести из журнала «Химия и жизнь». Художники — разные.

В процессе Геральт встретит наставника, визуально крайне похожего на него самого из будущего. Столкнется с людской подлостью и благородством. Поспособствует разрешению истории местных Ромео с Джульеттой. Станет почетным королевским почтальоном. Познакомится с парой чародеев (с разным результатом для всех заинтересованных сторон). И, само собой, с представителями силовых ведомств королевства Каэдвен. Куда ж без местных парней с горячими сердцами и чистыми руками. Никуда, Дийкстра и Филин не дадут соврать.

Мы узнаем, как был выдуман «ведьмачий кодекс». Как появилась самая первая Плотва и как возникла идея этого имени. Откуда зародилась мысль о будущей приставки к имени Геральта: «из Ривии».

А еще автор покажет, что в начале пути Геральт не был неуязвимой боевой машиной, и сумел «выгрести» так, что Вильгефорц обзавидуется.

Познакомит Анджей читателя поближе с ведьмачьими эликсирами, расскажет о возникновения ведьмаков, и о том, что Каэр-Морхен был аж никак не единственной их цитаделью. Даст возможность поглядеть на некоторых второстепенных героев цикла в их молодые годы (привет, Неннэке) а также узнать, кто является автором пресловутого памфлета «Монструм, или ведьмака описание». Совершит подробную экскурсию по различным, серьезно отличающимся друг от друга, приграничным землям королевства Каэдвен. С его табличками на дорожных столбах, содержащими предложения работы ведьмакам. Благородным Братством гурманов. И междержавным братством охранников, полном оригинальных обычаев, ритуалов и привычек.

Подарит немало ранее невиданных чудищ и местных агрессивных форм жизни. Тут вам и павианы-затравцы, и ящер-зоррил, и вымершая (не до конца) гигантская птица-мамонт, и троллеподобные лесные шраты. И старые-недобрые кикиморы с лешими. И широко известная упырица-стрыга. В истории с упырицей поначалу создается впечатление, что Анджей занялся самым бесстыдным самоповтором (вплоть до прямого цитирования себя любимого). Но, как выяснится в результате, до такой банальности автор все же не опустился, показывая, что в некоторых боевых ситуациях опыт решает. Некоторые твари просто упомянуты, далеко не все схватки мы увидим собственными глазами.

А вот описание поединков, перегруженное фехтовальными терминами, оставило в недоумении. Скучновато смотрится, будем честными.

В нагрузку -- крайне неаппетитный ритуал снятия порчи «крест-накрест».

Любопытно. В «Перекрестке» четко показана реакция властей на убийство ведьмаками людей. Реакция аж никак не позитивная. Никаких тебе «у меня меч, а значит, могу рубать злодеев направо и налево». Не зря Геральт получит совет не использовать мечи при разборках с обычными гражданами. Жизненно.

Центральная стержневая линия, идущая сквозь все ведмачьи похождения, завязана на печальные события 1194 года. Когда около сотни вооруженного люда штурмовали Каэр-Морхен, где пребывало на тот момент семь (или восемь) ведьмаков. И вновь мутанты аж никак не выглядят супервоинами, способными шинковать противников десятками.

События, и их последствия в виде хорошо остывшего блюда.

Дополняется картина эпиграфами в начале глав с цитатами из книг об обустройстве Каэдвена, отношениях с эльфами, восприятии людьми ведьмаков. Поиграется автор с эпистолярным жанром. Вновь обрушит на читателя вал своих любимых латинизмов, уместно выглядящих в «Башне», но в мире «Ведьмака» несколько утомительных.

И мимо предназначения, «которое не обмануть», Сапковский не пройдет. Не обойдется и без иронии на тему «дитя-неожиданности».

Эрго. Приятное, но необязательное дополнение к миру «Ведьмака». Любителям цикла имеет смысл ознакомиться, читателям незнакомым с Сапковским – добро пожаловать к сборнику «Последнее желание».

Тимур Суворкин — это оптимизм (пускай и с оговорками), герои, упорно преодолевающие препятствия и движущиеся к своей цели, повествование от второго лица, говорящие странноватые имена или фамилии, сюр, «условно советская» метафизика и веселый (чаще всего) абсурд. За его авторством довольно много повестей и рассказов, которые можно условно разделить на следующие группы:

— более-менее крупные сюжетные истории про лифтовые (по аналогии с морскими) приключения, где есть сражения флотов, «морские» словечки, лифтокрушения, экспедиции на легендарные этажи и разнообразные сокровища;

— отдельные сюжетные истории про героев с уникальными профессиональными навыками, талантами или просто маниями, которые в силу разных обстоятельств отправляются в долгое и опасное путешествие или же иным образом вынуждены преодолевать выпавшие на их долю испытания на пределе сил и возможностей, попутно сталкиваясь с разными гранями парадоксальной вселенной самосбора;

— короткие пародийные истории про героев с очевидно говорящими именами, которые обыгрывают на свой лад и в своих декорациях общеизвестные литературные и киношные образы.

Что объединяет все эти истории, так это странный, парадоксальный, безумный даже мир, чья серость и нарочитая неуютность сочетается с условно-советской метафизикой (которую я для себя определяю как элемент местного мистического мироустройства — где условно-знакомые названия и понятия "совсем не то, чем кажутся").

Рассказы очень разные. Не хочу говорить "по уровню", скажу "по впечатлению". Например, мне после ряда крупных самостоятельных сюжетных историй не слишком зашли маленькие пародийные "упражнения на заданную тему". Но даже в этом случае сборник затем смог снова удивить и исправить мое пошатнувшееся впечатление.

Как наиболее понравившиеся выделю следующие рассказы: Невероятные гигаприключения Родиона Пузо, Алая дверь, Аврора Дзержинская и возвращение Мракослава (но эту историю особенно важно читать только после всех предшествовавших ей рассказов сборника).

Денис Килесов — это сравнительно большая приземленность, мрачность и жанровый хоррор. От него здесь отдельный сборник в сборнике, объединенный одной концепцией и сквозной сюжетной линией. Вселенная та же, но немного отличающаяся в деталях, а также по флоре и фауне. Что однако ничуть не противоречит общей концепции "бесконечного Гигахруща, где на разных этажах и в разных временах может быть всё, что угодно" (ну, с поправкой на общемировые законы-правила).

Выделить какую-то конкретную историю не могу, так как они все взаимосвязаны и написаны в одном и том же жанре. То есть впечатление производят хорошее, где-то на одном и том же уровне.

Идея объединить в «Гигахруще» истории двух авторов (очень разные по жанру и настроению) в итоге смотрится на удивление выигрышно. Это словно повторное открытие мира (его незнакомой грани) ещё раз. Это демонстрация разницы подходов в рамках одного мира. И в конце концов — освежающее разнообразие.

***

Как я теперь знаю, это не первое "бумажное" издание историй по вселенной самосбора. Тем не менее оно выглядит весьма удачной "точкой входа". Отчасти за счет краткого и информативного предисловия, отчасти за счет того самого жанрового разнообразия.