Рецензии на фантастические книги

Интересен язык будущего. В нём нет местоимений единственного числа, и таким нехитрым образом отражается коллективизм мира, единство и целостность общины, монолитность в мыслях, суждениях, действиях и поступках. Мыслить одному никак невозможно, работать одному невозможно, только бригадой, они и спят небольшими группками по сто двадцать человек в бараке, и еду принимают совместно, за длиннющим столом, и плановое весеннее совокупление происходит только совместно, и уже будучи глубокими дряхлыми стариками, в сорок лет отправляются в Дом Стариков строем.

В пятнадцать лет всем ученикам Совет по Труду выдаёт пожизненные мандаты на работу: кто будет плотник, кто повар, кто переписчик манускриптов, кто Начальник, а наш Равенство 7-2521 мечтал (не без оснований) попасть в службу Учёных. Но стал Подметальщиком, как и его дебиловатый соученик Союз 5-3992 — потому что физически сильнее рядового гражданина, а умные и так не особо нужны в плановом обществе, где всё распланировано на века вперёд и проинтегрировано до конца существования мира.

Но жажду знаний утолять можно и работая Подметальщиком: по ночам он спускается в заброшенное Подземелье, где с неведомых доисторических времён остались чудо-машины прежнего человечества.

Через два года изысканий Равенство 7-2521 открыл электричество, и с этим осветительным прибором врывается на Всемирный Совет Ученых.

Но сразу же его осаживают:

"Пятьдесят лет ушло на одобрение Свечей всеми Советами, на то, чтобы определить их необходимое количество, на то, чтобы изменить планы в связи с заменой свечами факелов".

Как же так, мы же облегчим труд людей?

А вот этого делать никак невозможно, потому что в коллективном обществе люди "существуют только для того, чтобы работать для других" (с.72)

Равенство 7-2521 бросается бежать в Дикий Лес, кормится какими-то случайными зверушками и птицами, ночует под открытым небом, пересекает горный перевал, и попадает в давным-давно заброшенный дом, дом из прошлого: удивительные цветные стены поражают его, подружку его Свободу 5-3000 поражают Зеркала, и вместе они остаются жить в этом бастионе прошлого человечества.

И тут-то Равенство 7-2521 прорывает барьер коллективизма, осознает ценность единоличного, единственного «Я», и распирает от понимания ценности своей личностии и любой личности вообще, его осеняет озарение, его несёт, и несёт несколько последних страниц, с экскурсами в историю рабства, феодализма, расизма и социализма – все эти институты обобществления личности отвергаются ради EGO. В апофеозном прославлении разумного эгоцентризма и заключается "Гимн" Айн Рэнд.

А ещё это очень искренне. Честно говоря, не помню, чтобы я читал в этом году более искренней книги. Да и в прошлом году тоже. Иногда это вызывает чувство неловкости: кажется, что свистнул с полки чей-то дневник и читаешь утренние страницы, которые никто никому и никогда не должен был показывать. Подкупает ли это? Сложный вопрос.

От текста веет энергией той самой Книги, с большой буквы, которую пишут потому что не могут не писать. Эта книга далеко не всегда идеальная, но при этом очень личная. Говорит о наболевшем, вот только наболевшее чаще всего — это банальности и трюизмы. Их надо «переболеть», чтобы синтезировать в что-то оригинальное, а здесь они часто поданы в сыром, не всегда удобоваримом виде.

Признаюсь также и в том, о чем стоило сказать с самого начала — я не планировал читать эту книгу. Она мне досталась в подарок от автора за составленную библиографию, что, чёрт побери, приятно. И раз случилась такая оказия, решил прочесть. Но ни положительной, ни даже объективной рецензии не обещал — только честную. И именно такую я и планирую написать.

Итак, два наших героя, Тео (его главы подаются от первого лица) и Мия (ее главы — от третьего) живут своей худшей жизнью. Один — офисный клерк в некой фирме, выполняющий работу, которую сам до конца не понимает, другая — продавец-консультант в «Универмаге счастья» из отдела одежды для мужчин в стиле кэжуал. Оба глубоко неудовлетворены своей жизнью и одиноки, но рутина их еще только покусала, а не пережевала до конца. Очевидно, рано или поздно их судьбы должны пересечься, но только автор не будет торопить события. Очень долгая завязка в данном случае необходима: мы проживаем несколько дней невыносимо рутинной жизни, чтобы глубже погрузиться во внутренний мир героев, понять их глубокий личностный кризис.

Стоит отметить, Тео как персонаж мне крайне неприятен, а образ мысли не близок. Одухотворённая персона, которая видит кругом лишь серость и пустоту. Но как же часто внешняя серость — лишь отражение серости внутренней, неспособности что-либо дать миру. Глядя на пустые лица в транспорте, он не задумывается, что для всех остальных он — такой же обыватель. Неудивительно, что его путь оказывается деструктивным.

Проблемы Мии во многом схожи, но в какой-то момент она влипает в историю: становится невольной участницей реалити-шоу: за ней круглосуточно наблюдают толстосумы-извращенцы, а закончится может все очень плохо. В отчаянии она начинает искать помощи в самых неожиданных источниках.

Изначально меня очень смущал концепт романа — антиутопия с элементами контркультуры: все эти безликие силуэты и миллиарды камер на обложке — ну чистая оруэловщина же! Но я не думаю что эти жанры так уж хорошо сочетаются. Они находятся в оппозиции, которая отчётливо ощущается на страницах романа.

Его действие происходит в мире недалёкого будущего, который очень похож на наш. Практически все технологии уже реализованы в том или ином виде. Тем не менее автор прямо говорит через множество антуражных деталей, вроде импортозамещенного аналога нельзяграмма — мир книги в лучшем случае параллелен нашему. И это не идёт роману на пользу. Фантастические декорации всегда снижают градус сопереживания, ведь читатель подсознательно понимает: что бы ни происходило в книге, это не здесь, не в нашем мире, не про нас. Чтобы пробить эту стену, антиутопии обычно гипертрофируют ужас. Показывают общество бесконечно кошмарное, но основанное на узнаваемых тенденциях мира текущего, они достигают эффекта за счёт неизбежного сравнения и нахождения сходства между "сейчас" и "возможно".

Контркультура же предлагает гиперреализм — демонстрацию во всех красках изнанки того, что происходит сейчас. И здесь было бы прекрасным решением показать героев, живущих в узнаваемом "сейчас", которые внезапно обнаруживают над своим бытом ужасающую надстройку и пытаются найти выход из системы. Отчасти, именно это автор и проделывает, но фантастические элементы ему только мешают, тем более, что большая их часть весьма условна и ни на что не влияет, как некий Творец, которого герои поминали всуе через главу вначале книги, но намертво забыли в середине.

Не говоря уж о том, что большая часть книги атакует общество потребления — мишень даже слишком удобную. В ее основании прошлые стрелки, начиная с Хаксли, пробили такую дыру, что можно провалиться. Провалиться и написать ещё одну удобную, но пустую книгу — вестимо. Очень сложно написать книгу, критикующую акселерационистское будущее, не скатываясь при этом в преувеличения и морализаторство, и я не уверен, что Бенцлеру задача удалась в полном объеме. Но где-то между строк запрятана интересная отсылка, которая станет чеховским ружьем: «Бойцовский клуб» Паланика, главный контркультурный шедевр, воспевающий бунт против системы, давно уже проходят в школах. Автор сразу дает подсказку, что плоха та система, которая не делает бунт против нее своей неотъемлемой частью, намекая на развязку романа, с одной стороны предсказуемую, а с другой — защищающую роман от множества возможных нападок. Когда я читаю книгу, на которую планирую делать обзор, я часто делаю заметки, помечая критические места, на которые стоит обратить внимание. И по ходу чтения у меня накопилась целая пачка логических просчетов и несуразностей. Например, Мие рассказывают шокирующую тайну о том, что она оказалась участницей игры на выживание в ванной, где камер от сетки богатеев-извращенцев должно быть больше всего! Однако, после прочтения последней страницы весь этот список пришлось удалять. Никакие логические провалы сюжета с такой концовкой не имеют значения.

И пусть по мере чтения я все чаще ловил себя на мысли о фальши, бесконечной фальши происходящего, последняя глава показала: это не баг, а фича. Да, эти двое живут в фальшивом мире, в «Шоу Трумэна», где сообщников для свержения системы ищут, кинув клич в интернет (не повторяйте этого дома). Но и что с того, если эти двое искренны с собой и друг с другом? Так из бесконечной фальши рождается новая искренность, неловкая, смешная, но настоящая — и это лучшая часть романа.

Когда мы с автором работали над библиографией, он убедил меня для изданной официально книжки завести отдельную страничку — из-за цензурных правок она очень сильно отличается от первого, опубликованного самостоятельно варианта. Только после прочтения я понял всю соль этой ситуации. Книга, которая критикует аморальность и разложение общества не вписывается в его строгие рамки. Лучший пример высшей формы иронии просто невозможно придумать!

Еще сложнее было определиться с оценкой, но, в конце концов, я поставил достаточно высокий балл, пусть и с небольшим авансом. Голос автора достаточно самобытный, и мне интересно о чём он расскажет дальше, когда уже было сказано то, о чём невозможно молчать.

В отличие от «Уравнения Максвелла», «Суэмы» и «Крабы идут по острову», ставших в какой-то мере классикой мировой фантастики, повесть «Глиняный бог» почти не переводилась на другие языки.

Сюжет незамысловат. Французский молодой химик устраивается на работу в некую закрытую лабораторию в Африке. Через некоторое время он обнаруживает, что здесь в живых организмах успешно заменяют атомы углерода на атомы кремния. Даже в людях. Цель экспериментов – выведение неуязвимых послушных солдат. Руководят опытами ученые, которые начинали этим заниматься еще в фашистской Германии.

Обычно ехидный Роман Арбитман миролюбиво заметил:

— Повесть подпорчена «политикой», однако идея превращения углеродной жизни в кремнийорганическую очень любопытна, да и сюжет закручен крепко («Субъективный словарь фантастики»).

Первая публикация состоялась в альманахе «Мир приключений» в 1963 году. Ответственными редакторами числились Нина Беркова и Аркадий Стругацкий. Как писал последний брату 19 июня 1962 года. «Днепров принес мне в альманах хорошую повесть о кремнийорганических преступлениях. Очень впечатляет. Хотя литературно не слишком». Пришлось даже выдержать выдержать некоторый бой с начальством, которое посчитало, что повесть не очень-то научна. Тот же Аркадий Натанович в начале 1960-х, выступая в Детгизе с докладом о фантастике рассказывал:

— Как сейчас помню, как возмутилась Инна Ивановна Кротова, когда я потребовал избавить научную фантастику от контроля строгой науки. А если бы это случилось, не видал бы читатель как своих ушей ни «Экипажа “Меконга”», ни «Глиняного бога», ни десятка других отличных произведений.

Инна Кротова в1960-х годов работала заместителем главного редактора издательства «Детская литература».

Неуязвимых диверсантов пытались вырастить еще в «Крабах...», а послевоенные гитлеровцы-экспериментаторы на людях фигурировали в «Уравнениях Максвелла». Для советской фантастики тема не нова: в повести, например, Вячеслава Пальмана «Вещество Ариль» (1961 год, переработана в 1963 году в «Красное и зеленое») после поражения в войне бывшие фашисты, завладев секретом советского ученого, пытаются создавать послушных «зеленых людей».

Начиная с 1980-х тема опять вошла в фантастике в тренд, но исключительно в связи с Аненербе.

В 1929 году в журнале «Всемирный следопыт» печатался с продолжением роман «Остров гориллоидов» Б.Турова (псевдоним Бориса Фортунатова). Рассказывается в нем о молодом ученом, которого пригласили на работу в некую закрытую лабораторию в Африке, где ведут секретные разработки. Он пытается выяснить, какова цель работ, и через некоторое время выясняет, что здесь в массовом порядке выводят новый вид – гибрид человека с гориллой или орангутангом, дабы создать армию из неукротимых, живучих о очень сильных солдат.

Очень похоже на «Глиняного бога», есть и аналогичный союзник-друг, и восстание в конце повествования, в котором инициаторы эксперимента, естественно, погибают.

Не буду утверждать, что Анатолий ДНЕПРОВ сознательно взял за образец Фортунатова: ранее я уже рассказывал, что у «Оно» Стивена Кинга просто невероятное количество совпадений с ранее напечатанной «Голубятней на желтой поляне» Владислава Крапивина. Да и не сюжетными коллизиями запечатлелся в памяти читателей «Глиняный бог», а художественным образом.

Валерий Иванченко в первом номере журнала «Сибирские огни» за 2023 год вспоминает свое школьное чтение:

— Самым страшным оказался «Глиняный бог» Анатолия ДНЕПРОВА, включенный в детгизовский «Мир приключений» за 1963 год, там еще были впечатляющие иллюстрации Юрия Макарова. Повесть рассказывала о врачах-убийцах, делающих из людей неуязвимых кремниевых зомби. После того чтения я всю жизнь избегаю любой медицины (заметка «В поисках увлекательности»).

О впечатлении некоторой жути при чтении повести в советском детстве не сговариваясь вспоминают сразу несколько комментаторов на сайте "Фантлаб".

Медленно, но неотвратимо преследующие восставших окаменевшие люди с ножами, которые некогда были из плоти и мяса, – вот что выделило повесть среди других фантастико-приключенческих произведений того времени. Все остальное – лишь дополнение к этому образу.

Можно возвести их из «Голема» Майринка, можно порассуждать, что на фоне тогдашней космической экспансии было немало публикаций о жизни на других планетах, и, в частности, устроенной на другой основе. Вспомнить хотя бы инопланетян из «Сердца змеи» Ивана Ефремова, которым фтор заменяет кислород, а воду — плавиковая кислота. Но несомненно одно: автору удалось создать произведение, зацепившееся в памяти. Подозреваю, что «Космический бог» Дмитрия Биленкина был так назван с оглядкой на «бога глиняного».

«— Ладно. Раз уж мы говорим о подсолнечной точке, то, что ты назвал «лахайнский полдень», — это когда Солнце прямо над головой, и тень исчезает. — Акира хлопнул себя по макушке. — На Гавайях это называют «Солнце отдыхает на голове». Звучит весело, правда? У местных это момент силы. Манна, связь со Вселенной — как положено. В такой момент человек будто напитывается сверхъестественной энергией…

— Но это правда! — горячо возразил Асахи. — Я был в такой точке. Это чувствуется.

Акира кивнул — не то вежливо, не то снисходительно.

— В Японии это называется тэнтоку — прохождение солнца через зенит, — добавил он, смакуя слово. — Это как твой лахайнский полдень, только по-научному. В этот момент тень и правда исчезает полностью. А на Гавайях, возможно, видели в этом магию…».

Так главный герой оказывается в Японии. Вокруг него закручивается водоворот странных событий. Появляется зловещий сотрудник местных спецслужб, в прошлом соратник Юкио Мисимы. Он не успел разделить со своим кумиром его судьбу в последний день, и теперь, кажется, ненавидит за это себя. А главное, ненавидит этого странного парня-гайдзина. Но находятся и те, кто помогает герою, в итоге он не признан особо опасным шпионом, а отделывается штрафом за незаконное проникновение в японский порт. И вот он один, чужой, в обществе, которое до сих пор закрыто от посторонних. Но чужой ли?

Он постоянно встречает людей, которые будто назначены ему судьбой. От водителя сельского автобуса, похожего на доброго гения этих мест, до старого самурая, который принципиально отрекся от воинственных принципов своих предков. Вот только этот дух доблести всё сильнее отзывается в душе самого Асахи, неяпонца, ставшего японцем в большей мере, чем многие коренные уроженцы Страны восходящего солнца. Для него это не старинная экзотика, а истинная реальность. Он всё яснее слышит зов старинного меча, который его учитель жаждет скрыть, чтобы клинок вновь не принес в мир жестокость былых времен. «Иногда судьба странно распределяет чувство долга. Есть люди, рожденные в самурайской семье, но отказывающиеся от меча. И есть те, кто пришел со стороны и всё равно носит его в сердце…».

Но какую плату придется отдать за полную перемену пути, имени и судьбы?

Роман «Лахайнский полдень» открывает цикл «День и Ночь», посвященный необъяснимым событиям и таинственным переплетениям судеб. Книга оформлена эффектными рисунками, органично дополняющими текст.